Мы меняемся оружием как раз в тот момент, когда парень, у которого мы забрали арбалет, протягивает к Луне руку, теперь держа в скользкой ладони пистолет. Луна кричит, но я выхватываю у него пушку и убиваю его на месте выстрелом в голову. Он падает, как мешок с картошкой, и я бросаю пистолет ему на спину.

У меня сломаны ребра, разрезана щека и подбит глаз, и я уже должен отключиться от боли. Но моя мантра гремит в голове, заглушая все остальное.

Защищай ее. Защищай ее. Защищай ее.

Она сотрясает мои кости, и я хватаю Луну за руку залитой кровью ладонью и тащу к двери…

Она кричит, когда ее оттаскивают от меня.

— Орион!

Барт тащит ее, кричащую и отбивающуюся, к алтарю, пытаясь похитить мою жену и унести ее через тот же выход, куда увели Босси. Последнее перышко, черное и пропитанное кровью, отрывается с ее лифа, как дурное предзнаменование, и все перед моими глазами становится красным.

Резким движением я натягиваю тетиву арбалета, и она впивается в шрамы у меня на руках, когда я заставляю ее двигаться быстрее, чем положено, и вкладываю новый болт. Не обращая внимания на боль, я целюсь в Барта.

— Луна! Вниз!

Она тут же обвисает в его руках, становясь мертвым грузом и падает, открывая его. Я стреляю болтом. В следующую секунду он погружается в его горло. Он хрипит и вцепляется в него, пытаясь ухватиться за белые перья. Но моя маленькая птичка взлетает, разворачиваясь на здоровой ноге, и грацией танцовщицы бьет его ножом в грудь.

— Я не твоя, — она выдергивает нож, и Барт падает на колени.

Я запрыгиваю на постамент и усмехаюсь.

— Она моя.

Его полные ужаса глаза умоляют о снисхождении, но я пинаю его по ране в груди, сталкивая с возвышения прямо в огонь на другой стороне.

Протягиваю руку.

— Пойдем, жена.

Лучезарно улыбаясь, она берет мою руку. Будь я оптимистом, я бы подумал, что эта улыбка значит, что она лю…

Сверху раздается треск. Глаза Луны округляются от страха, когда балка у нее над головой ломается… и падает.

35. Орион

Белое па-де-де.

 

Я подхватываю Луну, одной рукой обхватив поперек талии, а другой прикрывая ее голову, и отбегаю как раз в тот момент, когда балка размером с дерево падает позади нас. Огонь, пепел, угли и зола взмываются вверх, как облако, делая воздух обжигающим. Дерево ломается и стонет, и часовня начинает разваливаться.

— Господи, мы в ловушке!

Я чертыхаюсь.

Она права.

Две балки загораживают нам выход с постамента. Мы могли бы пролезть между ними, но бревно побольше размером дрожит, объятое огнем и все еще болтающееся на потолке, но готовое упасть при малейшем дуновении ветра. Один из нас мог бы успеть проскочить вовремя. Но не оба.

Я ищу просветы между горящими балками, но вокруг ни малейшей надежды на спасение. Только огонь.

Вместе с жаром приходят кошмары и душат меня похуже дыма. Руки начинают болеть. Ослепляющие всполохи красного и оранжевого, сладковатый запах горящей плоти… ревущее пламя.

— Что нам делать? — кричит Луна, вырывая меня из мыслей.

Блядь. Луна.

В прошлый раз я не смог справиться с огнем, но сейчас я должен ее вытащить.

— Орион?

— Шшш, все хорошо, — шепчу я в ее волосы, обнимая ее и загораживая от жара, уже касающегося спины, пока обдумываю лучший способ выбраться.

— Луна! Орион! — голос Нокса пробивается сквозь треск и скрип балок.

Моя кровь наполняется облегчением. Я смотрю сквозь небольшой разрыв в пламени то на него, то на нее, и лгу сквозь стиснутые зубы.

— Мы справимся. Я подниму балку, ты выпрыгнешь, а я — сразу следом.

Она тревожно смотрит в мое лицо покрасневшими от дыма и слез глазами. Я хотел видеть их кристальную чистоту каждое утро до конца своих дней.

Да, так и было.

Что-то ломается на другом конце церкви, заставляя Луну вскрикнуть. У нас заканчивается время.

Мое сердце колотится, когда я смотрю на обещанную мне — и так и не ставшую моей — невесту.

— Иди первой.

Она качает головой, ее блестящие глаза наполняются паникой. Слезы прочерчивают дорожки на ее перемазанных пеплом щеках, высыхая сразу, как только падают на землю.

— Нет, пойдем вместе. Я тебя не оставлю.

— Пожалуйста, детка…

— Ты сказал, что никогда меня не оставишь. Ты пообещал, — умоляет она, и ее губы вздрагивают, прежде чем она бросается на меня и обнимает так, что невозможно оторвать.

Почти невозможно.

— Ты обещал. Ты обещал. Ты обещал.

Ее слезы кажутся прохладными на моей шее, пока она повторяет это, кашляя, каждая мольба становится более хриплой от дыма, и это только придает мне решимости.

Огонь бушует вокруг нас, подбираясь ближе. Я пытаюсь прикрыть ее, заслонить своим телом, но обжигает ли огонь и ее тоже? Она уже горит?

Так себя чувствовал Хэтч, когда мама жертвовала собой ради него?