Эти слова вызывают во мне вспышку гнева, и мне, наконец, удаётся отстраниться от его прикосновения.

— Убирайся.

— Нет, пока мы не разберёмся с этим. — Он указывает на кольцо на моём пальце. — Ты будешь носить его, Симона. Каждый день, начиная с сегодняшнего дня и до нашей свадьбы, и каждый день после неё. Это не просьба.

— А если я откажусь?

— Тогда мне придётся найти способ напомнить тебе, что ты моя. — Он медленно и весело улыбается, и я знаю, что он это сделает. Ему нравится эта мысль почти так же сильно, как мысль о его кольце на моём пальце.

Эти собственнические слова должны вызывать у меня отторжение. Они должны вызывать у меня желание дать ему пощёчину, накричать на него, заявить о своей независимости и праве делать собственный выбор. Вместо этого они вызывают во мне ещё одну волну нежелательного жара.

— Ты не прикоснёшься ко мне до нашей первой брачной ночи, — шиплю я. — Ты не посмеешь.

Он ухмыляется, наконец отпускает мою руку и делает шаг назад.

— Ты права, — признаёт он. Наслаждайся, пока можешь, Симона. Потому что через шесть дней… в любви и на войне все средства хороши.

Его взгляд снова опускается на мою левую руку.

— Не снимай кольцо, — предупреждает он, а затем проходит мимо меня и выходит из комнаты, оставляя меня стоять, раскрасневшуюся и тяжело дышащую, с его кольцом на пальце, где, по его словам, ему и место.

Вот только я никогда, никогда не буду принадлежать ему.

Что бы он ни говорил.

***

Ночью я ворочаюсь в постели, мне жарко, хотя в комнате из-за кондиционера арктическая температура - как я и люблю. Я знаю, почему я так себя чувствую, но не хочу в этом признаваться.

Я чувствую себя так с тех пор, как Тристан ушёл от меня сегодня днём, снова оставив мне свой бриллиант на пальце и обжигающий след от своего прикосновения на моей ключице.

Я не хочу прикасаться к себе, пока чувствую его прикосновения. Но прежде чем я успеваю передумать, я провожу рукой по своему телу, по шёлку ночной рубашки, туда, где я уже влажная и жаждущая. Нет смысла притворяться, что моё тело не хочет его рук, что какая-то извращённая часть меня не хочет именно того, что он обещал, - чтобы он взял то, что хочет.

Я сдвигаю трусики в сторону, как он делал во сне, прямо перед тем, как я проснулась. Мне влажно и жарко, и я прикусываю губу, когда просовываю палец между складочек и нахожу свой набухший клитор.

Я нечасто так делаю. Я никогда не была из тех, кто легко возбуждается и ищет физического удовольствия. Меня это не интересовало. Но я чувствую жар, боль, словно мне нужно освобождение, которое обещают мои пальцы, и в тот момент, когда я касаюсь своего клитора, мне приходится сдерживать стон от ощущений, которые пронзают меня.

Я представляю, как его руки сжимают мои бёдра, прижимая меня к кровати. Его руки заставляют меня получать удовольствие, хочу я того или нет. Его губы на моих, он глотает мои стоны, входя в меня...

Я кончаю довольно быстро. Мои бёдра выгибаются навстречу руке, рот раскрывается в крике, когда я утыкаюсь лицом в подушку, мышцы напрягаются, когда меня охватывает облегчение. Я неопытна, не привыкла к этому ощущению, и почти ничего не требуется, чтобы довести меня до предела.

Неужели ему так легко будет заставить меня кончить?

Я отдёргиваю руку, чувствуя вину и стыд. Я не хочу кончать с ним. Я вообще не хочу ничего ему давать. И то, что он заставляет меня чувствовать себя так против моей воли, только усиливает мою ненависть к нему.

Я и не подозревала, что такое возможно, но меньше всего на свете я хочу, чтобы Тристан О’Мэлли когда-нибудь подумал, что доставил мне хоть каплю удовольствия.

7

ТРИСТАН

Собор Святой Марии заполнен до отказа, на каждой скамье сидят самые влиятельные криминальные авторитеты из Майами, Бостона, Нью-Йорка и других городов. В списке гостей - все, кто связан с организованной преступностью на Восточном побережье, и все они здесь по одной причине - чтобы засвидетельствовать легитимность моих притязаний на империю Руссо.

Я стою у алтаря в сшитом на заказ чёрном смокинге и в третий раз за несколько минут поправляю запонки. На заднем плане играет традиционная музыка, а я осматриваю толпу, запоминая лица и делая мысленные пометки о том, кто здесь, а кого явно не хватает. Константин сидит в первом ряду со своей женой, и его присутствие явно говорит в пользу этого союза. Мой отец сидит рядом с ним и выглядит как настоящий гордый патриарх, хотя я знаю, что его удовлетворение не имеет ничего общего с отцовской любовью и связано исключительно с расширением влияния О’Мэлли. Но, несмотря на политический театр, разворачивающийся на скамьях позади меня, я ловлю себя на том, что всё моё внимание сосредоточено на дверях в задней части собора, откуда я впервые увижу свою невесту.

Начинается свадебный марш, и в зале воцаряется тишина. Я поворачиваюсь к проходу, и у меня перехватывает дыхание.