Яд в её голосе и её поза заставляют меня отступить. Она в ярости, она буквально дрожит от злости, но в ней нет ни капли тепла, только ледяная ярость, от которой меня на мгновение пробирает холод.

Я вздыхаю и переступаю порог особняка Руссо… теперь это особняк О’Мэлли.

У меня такое чувство, что ночь будет долгой... и совсем не такой, как я надеялся.      

8

СИМОНА

Дорога до того, что когда-то было поместьем моей семьи, проходит в удушающей тишине. Каждая миля, приближающая нас к тому, что должно было стать моим убежищем, ощущается как ещё один гвоздь в крышку гроба моей прежней жизни. Поместье принадлежало моей семье на протяжении трёх поколений. Его купил мой прадед, когда впервые сколотил состояние в Майами. Оно было моим. Моим домом, моей жизнью, моим убежищем.

И теперь всё это принадлежит ему.

Эта мысль камнем ложится мне на сердце, когда мы проезжаем через знакомые ворота. Охранники, я их не узнаю, это люди Тристана, а не те, кто годами защищал мою семью, уважительно кивают и пропускают нас. Даже они знают, кто теперь настоящий хозяин этого дома. Я понимаю, что всё меняется, чтобы соответствовать ему. Он переделывает всё по своему образу и подобию, и это происходит быстрее, чем я ожидала. Это похоже на удар хлыстом.

— С возвращением домой, миссис О’Мэлли, — говорит Тристан, открывая входную дверь, и это имя обрушивается на меня, как физический удар.

Миссис О’Мэлли. Не Симона Руссо, женщина, которой я была двадцать два года. Даже не Симона О’Мэлли, что, по крайней мере, признало бы, что у меня была личность до того, как я стала его собственностью. Просто миссис О’Мэлли, как будто теперь я существую только в связи с ним.

Когда мы заходим внутрь, дом кажется другим. Те же мраморные полы, та же хрустальная люстра, отбрасывающая призматический свет на прихожую, но теперь в нём есть что-то чуждое. Он больше не мой. Он его, а я всего лишь гость в доме, где выросла. Здесь холодно и пусто, как в то утро, когда я узнала о смерти отца, до того, как я узнала о нём всю правду. Когда я ещё оплакивала человека, которого знала, а не того, кем он оказался.

— Я распорядился перенести некоторые твои вещи в главную спальню, — говорит Тристан, небрежно вешая пиджак. — Нора проследила, чтобы всё было сделано правильно. Кажется, мебель тоже сменили. Я оставил несколько пожеланий насчёт того, что бы я хотел видеть.

Главная спальня. Комната моего отца с массивной кроватью под балдахином и примыкающей к ней зоной отдыха. Комната, в которой спали мои родители, когда была жива моя мать. Теперь всё будет выглядеть по-другому. Ощущение, будто меня ударили хлыстом, возвращается снова.

— Я буду спать в своей комнате, — говорю я, направляясь к лестнице. Мои каблуки быстро стучат по мрамору, я пытаюсь добраться туда как можно быстрее.

— Нет. — Это единственное слово останавливает меня на полпути. — Ты этого не сделаешь.

Я поворачиваюсь к нему лицом, и теперь в его поведении что-то изменилось. Осторожная вежливость, которую он сохранял во время приёма, исчезла, сменившись чем-то более жёстким, решительным.

— Прости, что?

— Ты слышала меня. Мы теперь женаты, Симона. Супружеские пары живут в одной спальне.

— Не все супружеские пары живут в одной спальне. У многих людей отдельные спальни…

— Мы не просто пара. — Он придвигается ближе, и я вижу зелёный огонь в его глазах. Я не знаю, вызван ли этот жар гневом или чем-то другим, и моё сердце бешено колотится где-то под рёбрами, а разум твердит, что нужно бежать. — Мы муж и жена, и с этим связаны определённые ожидания.

Я медленно вдыхаю.

— Ожидания?

Его голос звучит холодно и спокойно.

— Консумация не является чем-то необязательным.

Это слово повисает в воздухе между нами, как лезвие, острое и смертоносное. Я знала, что этот момент настанет. Я боялась его с того самого дня, как Константин выдвинул свой ультиматум, но от его прямого заявления у меня до сих пор перехватывает дыхание

— Я устала, — выдавливаю я из себя, пытаясь найти любой предлог, чтобы отсрочить неизбежное. — День был долгим. Конечно, мы могли бы…

— Нет. — Он качает головой, и в выражении его лица появляется что-то похожее на сожаление. — Это должно произойти сегодня вечером, Симона. Ты знаешь это так же хорошо, как и я.

Я действительно это знаю. Незавершённый брак может быть расторгнут, а расторжение брака вернёт меня к тому, с чего я начала: к незащищённости и к власти того, кто решит заявить на меня права в следующий раз. Но знать что-то интеллектуально и быть готовым к этому эмоционально - две совершенно разные вещи.

— Прекрасно, — отвечаю я, поднимая подбородок со всем достоинством, на какое только способна. — Давай покончим с этим. Ты сказал, в главной спальне? — Единственное, что я могу сказать в своё оправдание, это пожать плечами, как будто мне всё равно. Не дать ему отреагировать.

Что-то промелькнуло на его лице - удивление, может быть, или разочарование.

— Покончить с этим?