— Я это понял, — так же спокойно отвечает он. — Значит, дело в наших родителях?

Я снова киваю.

— Отчасти. Но не по тем причинам, о которых ты думаешь. Насколько ты злишься?

— Ты довольно прозрачна, Натали. Так что, если честно, я скорее, испытываю облегчение.

— Зря, — резко выдыхаю я. — Наша светская обозревательница всё равно выпустит материал в понедельник, где будет строить догадки о твоем дебютном альбоме. Я на это не влияю… и не влияю потому, что не могу… нет, потому что не стану тебя прикрывать.

Он проводит зубами по губе, и его взгляд заметно холодеет.

— Если я попытаюсь остановить публикацию, вопросы появятся и у нее, и у моего отца. А он обязательно потребует объяснений, почему я вдруг тебя защищаю, — сглатываю я. — Объяснений, которые я не могу дать. Потому что мне нельзя было этого знать. Потому что я вообще не должна была знать тебя, Истон.

Я осторожно проверяю почву:

— А теперь… насколько ты злишься?

— Я всё еще здесь, — отрезает он.

— Да, в своей оценке ты отчасти прав, — признаюсь я шепотом. — Я приехала сюда не как журналист, а как дочь второй половины сломанной истории любви наших родителей.

— Поздравляю, — ядовито бросает он. — Значит, история у тебя уже есть.

— Несмотря на то, что у тебя сейчас нет ни единой причины мне доверять, я не использую ни одного твоего слова. Даже если это могло бы поднять тираж и дать толчок моей карьере. Я уже решила.

Он остается стоять передо мной. Его профиль подсвечен светом от фонаря на пирсе.

— Правда в том, что изначально это вообще была не моя история. Я узнала всё от нашей колумнистки и использовала это как предлог, чтобы встретиться с тобой. — Я на секунду закрываю лицо ладонью. — Господи… да, вслух это звучит по-настоящему, ужасно.

Он молчит, ожидая продолжения.

— Я говорила тебе, что недавно кое-что произошло и выбило меня из колеи.

Он медленно кивает.

— То, что произошло… черт с ним, — я качаю головой, решив не подбирать слова и просто выпалить всё как есть. — Я копалась в архиве Austin Speak, подбирая материалы для юбилейного, тридцатилетнего выпуска газеты, и наткнулась на переписку между моим отцом и твоей матерью. Некоторые письма были очень личными. И это… что-то со мной сделало. Я до конца не могу объяснить, что именно, и это особенно жалко, учитывая, что я вообще-то должна уметь выражать мысли словами.

Лицо Истона остается непроницаемым. Не зная, отвернется ли он сейчас с отвращением, я торопливо продолжаю, стараясь договорить всё до конца.

— Сначала я прочла всего несколько писем. Начало их отношений и конец. Меня поразило уже то, что они вообще встречались. Мы с отцом очень близки, но он ни разу об этом не упомянул. И… не знаю, как это объяснить, но после этих писем будто возникла какая-то альтернативная реальность. Словно всё, что я знала о своих родителях, об их прошлом и даже о самом факте моего существования, оказалось результатом чьего-то выбора, а не той истории про родственные души, судьбу и «так было предначертано», в которую я всегда верила.

Я сглатываю.

— Правда в том, что, если бы наши родители остались вместе, они жили бы совершенно другими жизнями. — Я морщусь. — Господи, я понимаю, как это звучит. Особенно если учесть, что в той альтернативной реальности не существовало бы ни тебя, ни меня.

Грудь сжимается одновременно от странного трепета и боли.

— Они любили друг друга, Истон. Твоя мама и мой отец. По-настоящему, безумно, черт возьми, любили. И не пару месяцев, а годами. Это было серьезно. И всё, что я прочла, потрясло меня. Пошатнуло мои убеждения, заставило сомневаться во многом. И я до сих пор не могу понять, почему принимаю это так близко к сердцу и почему мне так больно. Ведь… у всех же есть бывшие, правда?

Я набираюсь смелости и смотрю на него. Истон не сводит с меня пристального взгляда.

— Я сама не понимаю, зачем прилетела сюда и зачем вообще тебя искала. Клянусь, я ничего от тебя не хочу и ни о чем не прошу. И я не собираюсь встречаться со Стеллой или с твоими родителями, дело совсем не в этом. Наверное, меня привело сюда какое-то болезненное, мрачное любопытство. Просто желание увидеть тебя.

Я резко выдыхаю и договариваю то, что давно крутится внутри.

— Понимаешь… это открытие будто дало трещину в моем привычном мире. Эти письма, эта любовь между ними… всё это изменило то, как я смотрю на вещи и на отношения моих родителей в целом. И я уже не могу вернуть прежний взгляд. Поэтому мне просто нужно было уехать. Сбежать. И я оказалась здесь. Вот и всё. Это вся правда.

Я качаю головой, из меня вырывается нервный смешок.

— Наверное, теперь ты считаешь меня сумасшедшей.

Несколько долгих секунд он молчит, а я избегаю его взгляда.

— Сумасшедшие не сомневаются в собственной вменяемости, — спокойно говорит он, и в его голосе звучит уверенность.