— А отец это читал? — я поднимаю сценарий.

— Да. Он сам этого хотел.

— Господи…

— Сын, я люблю тебя больше, чем любую душу на этой земле. Я носила тебя под сердцем девять изнуряющих месяцев. Мы с твоим отцом дали тебе всё, что могли, как родители. Я без колебаний признаю, что ты мудр не по годам. Ты можешь написать и спеть хоть тысячу песен о том, как ты всё это видишь. Но сейчас это лишь твое восприятие и ничто больше. Пока ты сам через это не пройдешь, оно таким и останется.

Всё, что я сейчас слышу, — это монолог о том, как ты представляешь себе чужую жизнь, обращенный к человеку, который, черт возьми, эту жизнь прожил. Душу формирует опыт. Твой собственный опыт. А у тебя его пока недостаточно. Ты еще не прожил достаточно, чтобы твоя душа окончательно сложилась. Поэтому не рассказывай мне, через что я прошла, и не объясняй, что ты, как тебе кажется, знаешь. Мне плевать на твое восприятие одного из самых тяжелых периодов моей жизни.

Но если ты действительно хочешь понять то, что невозможно до конца передать словами, вся история — там. Ты хочешь правду? Она вся внутри. Это твой шанс узнать, почему мы все — Нейт в том числе — отреагировали именно так и почему мы не можем просто упоминать друг друга между делом. Дело не в ненависти. И не в каком-то одном поступке. Это результат множества вещей, которые, блядь, причинили боль.

Она упрямо вскидывает подбородок.

— Так что прежде чем читать мне проповеди, сначала разберись, о чем говоришь. Теперь ты можешь вторгнуться в мою личную жизнь так же, как это сделала Натали, и больше не обвинять меня в том, что я оставляю свою гребаную личную жизнь при себе.

Она яростно стирает слезу с лица, а я сижу оглушенный, и меня накрывает стыд.

— Ты думаешь, мне не жаль, что я причинил боль тебе и моему отцу? Потому что жаль. Но вот это, — я поднимаю книгу, — твое прошлое.

— Мое прошлое стало твоим будущим. Господи, ты сам сказал, что твоя жена отчаянно пыталась тебя предупредить, а ты всё равно отмахиваешься. Ты не такой эгоист, Истон. Ты просто слишком погружен в собственную боль, чтобы заметить, как по-скотски ты начинаешь себя вести. Посмотри на меня, сын, — приказывает она, и я поднимаю взгляд.

— Представь, что через двадцать или тридцать лет Натали больше не будет частью твоей жизни. Ты правда думаешь, что твой опыт и любовь к ней, воспоминания о том, что ты чувствуешь сейчас, эта горечь, эта боль, не станут горько-сладкими? Особенно если вас разлучат навсегда, при том, как сильно ты любишь ее сейчас? Ты проживаешь историю любви, которая сформирует твою душу, Истон.

— Тогда почему ты выбрала папу? — шиплю я. — Если в тебе до сих пор живет любовь к другому мужчине?

— Хватит, — обрывает она. — Достаточно. Хочешь объяснений? — она указывает на рукопись. — Вот они. Эта книга — результат мира, который я заключила, отпуская Нейта, и одновременно подтверждение всех наших решений. И они были правильными. Я ни разу, ни на секунду об этом не пожалела.

— Стоит сказать об этом папе. Он думает, что ты до сих пор думаешь о Нейте.

Мама на мгновение замирает.

— Думала. Это естественно. Но я не думала о нем очень, очень давно. Пока ты не женился на его дочери.

Она встает и закидывает сумку на плечо.

— Ты именно такой, каким я всегда надеялась тебя увидеть. Ты — весь, целиком. Лучшее, что есть в тебе от отца и от меня, и я безмерно горжусь тем мужчиной, которым ты становишься. Но при всей самоуверенности, с которой ты сейчас себя ведешь, тебе еще очень многое предстоит понять и дорасти. Мы, как твои родители, заслуживаем большего. И твоя жена тоже. Хочешь быть взрослым женатым мужчиной, пожалуйста, тогда, черт побери, стань им. Мы с твоим отцом здесь ни при чем, и я больше не собираюсь быть тем мостом, который пытается всех соединить. Ты сделал осознанный выбор, зная, какую боль он причинит. Можешь сколько угодно упрощать любовь, Истон, но ты всё еще всего лишь самодовольный двадцатидвухлетний сопляк. Попробуй прожить с этой силой чувств годы, а потом потерять одну любовь ради другой, такой же сильной, и только тогда приходи ко мне и расскажи, как это, блядь, просто. Ты сделал выбор, сын. Теперь тебе с ним жить.

Я швыряю бутылку. Она разбивается о стену, и я поднимаюсь, встречаясь взглядом с разъяренной матерью.

— Ладно, мам. Я перестану любить ее. Начну, к черту, трахать фанаток и проживу пустую жизнь, как маленькая рок-звезда, которым ты меня вырастила. Может, к Рождеству я еще и вернусь домой, подсев на что-нибудь веселенькое.

Пощечина по щеке отзывается эхом по всей комнате, и ее глаза переполняются слезами. Она уже у двери, когда я успеваю ее остановить.

— Мам.

Я обхватываю ее за талию и притягиваю к себе, пока ее тело сотрясается от рыданий.

— Пожалуйста, мам. Прости меня. Черт, мне так жаль. Прости.

Всхлипывая, она разворачивается и обнимает меня за пояс, сжимая так же крепко.