Погруженный во тьму зал отвечает оглушительным ревом, и экран больше не показывает публику. Не в силах сдержаться, я подхожу к краю сцены и выглядываю в зал. Вид тысяч огоньков от поднятых телефонов перехватывает дыхание — они продолжают загораться один за другим, сотнями сразу.

— Идеально. Спасибо, — говорит Истон.

В ту же секунду над ним загорается одинокий прожектор, и он уже сидит за роялем, лицом ко мне. Я мгновенно расцветаю от мысли, что сейчас он гораздо ближе, чем тогда, когда пел у микрофона. С моего места я вижу его отчетливо: линию челюсти, свет в глазах. Истон устраивается за инструментом, а мы все замираем в ожидании того, какую кавер-версию он для нас приготовил.

Как бы я ни старалась, Истон неизменно отказывается выдавать, какую именно песню он собирается исполнить на следующем концерте. Ни одна моя попытка подкупить его не срабатывала. Даже когда я пускала в ход особенно изобретательные, откровенные способы, результата это не приносило.

Устроившись поудобнее, Истон слегка наклоняется вперед и обращается к залу, лениво проводя пальцами по клавишам рояля.

— Сегодня я хочу попробовать кое-что новое, так что прошу, не судите строго.

В ответ по залу прокатывается еще один почти благоговейный гул, за который он награждает публику своей фирменной полуулыбкой. Легкий флирт, хотя на самом деле они и так уже у него в руках. В последний раз устраиваясь поудобнее, Истон откидывает мокрые волосы со лба, и мне открывается его безупречное лицо. Сегодня он кажется мне красивым как никогда. Моя сверхновая — звезда, сияющая особенно ярко там, где ему и место. Он счастлив, и это невозможно не заметить.

— Я позаимствовал эту песню у одного старого друга нашей семьи, — говорит он. — Он научил меня играть на пианино, так что, думаю, он не будет против.

Он принимает позу за инструментом, и зал постепенно стихает. Одинокий луч прожектора над ним становится чуть мягче. Истон склоняет голову, и где-то со сцены начинает звучать синтезированная, но при этом удивительно красивая мелодия. Через мгновение он вступает, но тут же сбивается.

— Черт… ну, возможно, он всё-таки будет против. Прости, Крис.

Его смущенный смешок вызывает волну поддерживающих и ободряющих возгласов, и я не могу сдержать улыбку.

Он нервничает.

Та оголенная уязвимость, с которой он сейчас выходит к миру — к миру, которого боится, — доводит меня до слез, когда он начинает снова. В этот почти волшебный момент, когда всё, что я к нему чувствую, вот-вот вырвется наружу, он уносит нас всех за собой самой красивой мелодией.

Вскоре Истон начинает петь первые строки о потерянности, о внутренней борьбе, и именно в этот миг поднимает взгляд на меня. За несколько сбившихся вдохов я проживаю заново нашу первую встречу в баре и тот момент в саду, когда он протянул мне руку, предлагая пойти с ним. Слезы уже мерцают в моих глазах, и я смотрю на него, пока наша история продолжает раскрываться в выбранной им песне.

В этих строках Истон поет о состоянии мира, о наших различиях, о том чувстве принадлежности, которого мы все ищем… и о том, как иногда находим его во взгляде другого человека.

И именно тогда до меня доходит, что он поет мне. Серенадой. Для меня. И эта песня — про нас. Я проживаю всё заново, и в груди становится почти физически больно. Проходит еще несколько тактов, несколько строк, от которых замирает сердце, и группа постепенно вступает, рассредоточенная вокруг него в кромешной темноте.

Истон поднимает голос, уводя его куда-то выше, за грань реальности. Каждая строка бьет точно в меня, в самую глубину, и я больше не сдерживаю слез. Сердце колотится всё быстрее, грудь вздымается, и в памяти всплывают его слова из Сиэтла.

Я хочу, чтобы ты запомнила этот момент. Прямо сейчас. Прямо здесь. Только ты и я в гребаном внедорожнике, едущем в никуда. Пообещай, что запомнишь.

— Здесь только мы, — шепчу я, не отводя от него взгляда, зачарованная тем, как он захватывает меня целиком. Медленно и неумолимо тянет к себе, несмотря на расстояние между нами. Сейчас я не чувствую его вовсе. И за всю свою жизнь я не испытывала ничего подобного. Этой близости. Этого ощущения — когда ты принадлежишь кому-то настолько полностью.

Это невозможно купить.

Невозможно разлить по бутылкам.

Невозможно повторить, скопировать или подделать.

Быть рядом с Истоном в любом формате — всё равно что пытаться удержать падающую звезду. Где-то глубоко внутри я знаю: если не проживу это время с ним до конца, если не впитаю каждую секунду, я однажды буду жалеть, глядя, как он горит всё ярче. И пусть кажется невозможным, что он вообще когда-нибудь погаснет, я точно знаю одно — я хочу гореть вместе с ним так долго, как это вообще возможно.

Нет сравнения этому чувству. И, наверное, именно в этом и есть смысл жизни. Любовь — это принадлежность, это цель, это само определение того, что значит жить.