«Чёрный, крепкий, две ложки сахара», – твердила я про себя, торопливо насыпая сахар. Помешала. Горячий пар обжёг лицо. Взглянула на часы – ровно шестнадцать. Нужно нести сейчас.

Я открыла дверь из нашей маленькой “Обитель” и врезалась во что-то с размаху…

Горячий чай хлынул из кружки широкой, обжигающей волной… В него.

Время замерло. Я застыла, с ужасом глядя на темнеющее пятно на идеально застёгнутом мундире, прямо в районе груди. Пар поднимался от мокрой ткани. Он не отпрянул, не вскрикнул. Он просто стоял. И медленно опустил на меня свой ледяной, серый взгляд.

– М-мистер Рихард… – прошептала я, и рука с пустой кружкой бессильно опустилась.

Паника, слепая и всепоглощающая, сдавила горло. Бездумно, руководствуясь лишь животным желанием исправить непоправимое, я бросилась вытирать его платком, который сама же только что достала из кармана.

– Я прошу прощения, я сейчас, я нечаянно…

Я тёрла грубую ткань мундира, чувствуя под ней твёрдые мышцы, совершенно не думая о последствиях. В своем ужасе я вплотную придвинулась к нему, и когда он сделал лёгкий шаг назад, я, не глядя под ноги, наступила ему на сапог. Тяжёлый, подбитый сталью. 

Он резко, по-звериному шипнуло втянул воздух. 

Этот звук добил меня. Слёзы, которые я сдерживала весь этот адский день, предательски навернулись на глаза и потекли по щекам.

– Простите, – захлёбываясь, повторяла я, отскакивая от него как ошпаренная. – Простите, пожалуйста, я… я ужасная…

Я ждала взрыва. Ждала, что он гаркнет: «Минус два! На выход!» Ждала ледяной уничтожающей тирады.

Но он лишь смотрел на меня. На его лице не было гнева. Было… странное, усталое понимание.

– Хватит, – сказал он тихо, но так, что я сразу замолчала.

Он развернулся и, слегка прихрамывая, скрылся в своём кабинете. Дверь закрылась негромко.

Я осталась стоять посреди приёмной, вся дрожа, с пустой кружкой в руке и с чувством полного, абсолютного краха. «Всё кончено, – гудело в голове. – Он меня выгонит. Завтра даже приходить не придётся».

Но где-то в глубине, под пластом унижения и страха, копошился крошечный, упрямый червячок: «Он же сказал «идите», а не «убирайтесь вон». Может… может, стоит извиниться ещё раз? По-взрослому?»

Эта мысль казалась безумием, но я не могла уйти вот так. Я подошла к двери, сжала кулаки и, собрав всю остаточную смелость, постучала.

– Войдите, – раздался из-за двери его голос, ровный и безэмоциональный.

Я открыла дверь и застыла на пороге.

Он стоял спиной к окну и… переодевался. Снял мокрый, испачканный мундир и сейчас был лишь в простой белой льняной рубашке, расстёгнутой на груди. Но не это заставило мой разум остановиться. Он снял и рубашку, собираясь, видимо, надеть сухую.

Я никогда не видела ничего подобного. Его торс был… произведением искусства, высеченным тренировками. Широкие плечи, мощные рельефные мышцы, покрытые сетью бледных шрамов – тонких, как от когтей, и грубых, как от осколков или клинков. Кожа натянута над силой, которая чувствовалась даже в его неподвижности.

Свет из окна выхватывал из полумрака кабинета каждую выпуклость, каждый изгиб, играл на каплях чая, которые он сейчас вытирал полотенцем. Он был мужественным в самом первобытном, неоспоримом смысле этого слова. И я, к своему ужасу и восхищению, не могла отвести глаз.

– Мисс Элиза, – его голос вернул меня в реальность. Он повернул голову и посмотрел на меня. В глазах не было ни смущения, ни гнева. Был лишь холодный, аналитический интерес.

– Вы решили завершить начатое и сжечь мне рубашку взглядом? Или у вас есть другая причина вторгаться ко мне, помимо созерцания?

Я покраснела так, что, наверное, стала пунцовой до корней волос.

– Я… я хотела извиниться! Ещё раз. И… спросить. Я уволена?

Он натянул чистую рубашку, и это движение было на удивление грациозным для такого крупного мужчины.

– За что именно? – спросил он, застёгивая пуговицы. – За то, что вы за полдня выполнили объём работы, на который у майора Зандера ушла бы неделя? Или за то, что вы не истерично рыдали в уголке, когда я на вас надавил? Основные обязанности секретаря вы сегодня исполнили. Довольно неплохо. Зачем же мне увольнять вас за наступление на ногу и пролитый чай? У меня каждый день кто-то что-то проливает. Обычно – чернила. Чай, надо сказать, отстирать проще.

Я стояла, не в силах поверить своим ушам. Он… он хвалил меня? В своей скудной, драконьей манере, но хвалил.

– С-спасибо, – прошептала я.

– Не за что, – он махнул рукой, надевая свежий мундир. – У вас ещё два дня испытательного срока. И, надеюсь, меньше катастроф. На сегодня свободны. Дела вы закончили досрочно. Завтра быть на работе – вовремя.

Я уже кивала и поворачивалась к выходу, когда его голос, чуть более мягкий, остановил меня:

– И да, мисс Элиза… вы сегодня были хорошей девочкой. – Послышался смешок.