У меня есть и другие книги!)

 Надеюсь, они согреют ваше сердце так же, как вы согрели моё)

Глава 2 "Больше он мне не понадобится"

Карета тряслась по брусчатке, увозя меня прочь от холма, от особняка, от всего, что три года притворялось моей жизнью. Энзо даже не вышел на порог проводить. Ни слуги, ни дворецкий. Я уезжала так же тихо и незначительно, как и появилась в этих стенах. Призраком, о котором скоро забудут… Ну и плевать! 

В сумочке, прижатой к боку, лежал скромный кошель с драгоценностями матери – всем, что я сумела тайком уберечь от «общего» состояния. И в кармане платья, прямо у сердца, хрустела та самая вырезка из газеты. Она грела сильнее, чем плед на коленях.

Я смотрела в запотевшее окно. Город, который из окна спальни Крешенци казался игрушечным, теперь обступал меня со всех сторон. Высоченные шпили драконьих храмов соседствовали с дымящими трубами заводов, экипажи с грохотом разъезжались на перекрёстках. И снег. Он шёл с утра, и теперь всё было присыпано тонким, искрящимся на зимнем солнце слоем. Серебристая пыль поверх грязи и величия. Красиво. И как-то… честно.

Работать. Мысль была и пугающей, и опьяняющей. Я давно не работала. Когда-то, до замужества, я была одним из младших секретарей при королевской канцелярии. Любила эту работу: чёткий порядок документов, красоту каллиграфии, тихий гул государственного механизма.

Энзо заставил меня уйти сразу после свадьбы. «Жена Крешенци не марает пальцы чернилами и не сидит на жалованье, как прислуга. Твоя работа теперь – я. Мой комфорт, моя репутация». Я тогда послушалась. А как иначе? Мечтала быть хорошей женой.

От этой мысли теперь стало муторно и противно. Я отвернулась от окна, сделав глубокий вдох. Воздух в карете пахнет кожей, снегом и свободой.

– Старый Порт, сударыня, вы сказали? – окликнул меня кучер, обернувшись к окошку. В его голосе сквозила лёгкая снисходительность. Он, конечно, знал адрес. И, конечно, понимал, что женщина, которую везут из элитного квартала в трущобы в одиночестве, с одним чемоданчиком, – это пария.

– Да. Бергенштрассе, 14.

Он что-то буркнул себе под нос и щёлкнул лошадей. Дальше поехали молча.

Бергенштрассе оказалась узкой, тёмной улочкой, где снег уже не серебрился, а серым кашеобразным месивом лепился к стенам и мостовой. Дом №14 был именно таким, как я и представляла: вытянутый, в три этажа, из почерневшего от времени и копоти камня. Окна смотрели тусклыми, слепыми глазами. Я распрощалась с извозчиком, лишь бы он поскорее уехал и не видел моего унижения. 

Дверь поддалась с скрипом. Внутри пахло капустой, сыростью и табаком. За прилавком у лестницы сидела женщина. Пожилая, в грязноватом чепце, с лицом, на котором жизненные невзгоды вывели постоянную гримасу недовольства.

– Вы кто? – буркнула она, даже не отрываясь от вязания.

– Элиза. Элиза… – я на секунду запнулась. Моя фамилия больше не Крешенци. И моя девичья… её я с гордостью не носила.

– Мне здесь снята комната.

Хозяйка – миссис Гросс, как я позже узнала – оценивающе подняла на меня глаза. Взгляд скользнул по хорошему, пусть и немодному, платью, по моей фигуре.

– А, это вы. Жена того щедрого дракона, – она фыркнула.

– Комната оплачена на три месяца. Не деньём больше. Если захотите остаться – платите вперед. Он сказал, дольше содержать вас не намерен.

Её грубость была как удар тряпкой по лицу, но он не оскорбил. Я кивнула.

– Я понимаю. Где моя комната?

Миссис Гросс молча протянула ключ с жестяным номерным брелком. «27».

– Второй этаж. Налево. По номеру найдёте.

Больше она со мной разговаривать не желала. Я взяла ключ. Холодный, шершавый металл в ладони казался самым честным, что у меня было за последние годы.

Лестница скрипела. Стены были покрыты потёртыми, когда-то,возможно,  яркими обоями. Где-то за дверями слышались крики детей, звук гармоники, ссора. Жизнь. Густая, бедная, неопрятная, но настоящая.

Дверь с цифрой «27» поддалась не сразу. Я с силой повернула ключ и толкнула плечом.

Комната. Моя комната.

Она была крошечной. Узкая железная кровать с тощим матрасом и не первой свежести серым бельём. Стол под окном, на котором остались следы от чьего-то стакана.

Кривое зеркало в простой раме на стене. И холод. Леденящий, проникающий сквозь щели в раме холод. Из окна, выходящего на задний двор и ещё более мрачные стены, дул тонкий, злой ветерок.

И я улыбнулась. Широкая, искренняя, почти детская улыбка растянула мои губы.

Она была моей. Полностью. Ничьей больше. Никто не войдёт сюда без моего разрешения. Никто не посмотрит на эти стены с презрением. Никто не будет диктовать, как тут должно быть.

Я поставила чемоданчик на пол, подошла к окну и плотнее прикрыла створку, заткнув дырку в раме плотком из сумочки. Потом обернулась и окинула взглядом своё царство.

Свобода пахла пылью, промозглым холодом и плесенью. И она была восхитительна.