А ведь ей тоже страшно, дошло до меня. Может быть, даже страшнее, чем мне. Я знаю, что такое выживать, – и потому знаю, что выживу и здесь. После детдома я точно так же оказалась в практически неизвестном и совершенно непонятном мире. Пару раз в юности мне доводилось голодать по-настоящему – с тех пор я научилась предусмотрительности. Просить милостыню мне никогда не приходилась, и я этого не боялась.

Но эта тетка «полжизни прожила у чужих из милости». Не на меня сейчас она кричала. На свой страх перед нищей старостью. Действительно нищей. Я могу надеяться на свою новую молодость и старый опыт, пусть он и не до конца применим в этом мире. Она – стара и немощна. Ей страшнее.

И значит, из нас двоих старшая – я. Пусть и не по возрасту и не по виду.

Я взяла ее руки – с проступившими венами, с узловатыми суставами. Сжала чуть сильнее, чем следовало, заставляя обратить на себя внимание.

– Тетушка Анисья… Бог не выдаст – свинья не съест.

– Хорошо тебе… – всхлипнула она. Но выцветшие от старости глаза смотрели на меня с надеждой.

Я заставила себя улыбнуться.

– Все мы в руках Его. Делай что велено. А я сейчас оденусь и помогу. Есть еще в доме дрова?

Она кивнула.

– Вот и подбавь ему в печь, чтобы не ворчал. Вода горячая есть.

– Котел надо растопить. Я собиралась, да Анатоль Василич мальчишку прислал, что заедет. Обо всем забыла, бросилась обед готовить. А он…

– Вот и растопи котел, а пока топится, подай обед постояльцу. Он, по крайней мере, за это заплатил.

– Не знаю я, как по-барски-то подавать…

– Значит, идешь к нему, кланяешься и просишь – научите, мол, некому было показать, как по-благородному заведено. Глядишь, и не будет ворчать, что долго ждать приходится. А я, как нагреется, воды ему натаскаю.

Если не свалюсь по дороге.

– Да куда тебе воду-то таскать, бледная, как покойница, – вздохнула она. – Лежи уж, выздоравливай.

– Иди, тетушка. – Я легонько подтолкнула ее к двери. – Прорвемся.

Ее лицо просветлело. Как немного надо некоторым людям. Просто чтобы кто-то рядом оказался сильным.

Достаточно сильным, чтобы тащить не только себя, но и других.

Я закрыла дверь и сползла по ней спиной, вцепившись зубами в ладонь, чтобы не завыть в голос.

Любящий муж, готовый собственноручно запихнуть меня в прорубь, чтобы решить все собственные проблемы.

Любящая тетушка, готовая подложить меня квартиранту за тарелку супа и вязанку дров.

Надменный постоялец, который смотрит на меня как на дохлого таракана.

Никто из них не должен видеть моих слез.

И не увидит.

Правда, слезы уже текли. Горячие, злые. Не слезы жалости к себе – а слезы обиды и возмущения.

– Назло вам всем не сдохну, – прошептала я, вытирая их ладонью.

Я заставила себя подняться с пола – ледяного, по правде говоря. Внизу был то ли подвал, то ли нежилое помещение. Зато моя комната была натоплена будто баня. Дрова не на что купить – похоже, тетка все же по-своему любила племянницу, если не жалела на нее, то есть меня, дров.

В глазах темнело, голова кружилась, но если я остановлюсь, если начну жалеть себя – сорвусь. Буду рыдать и рыдать, пока не обессилею окончательно. Иногда слезы действительно исцеляют, но сейчас был не тот случай.

Я не буду спать в провонявшей по́том постели. Не буду ходить с грязной головой и немытым телом. Не буду ждать, кому еще тетка соберется меня предложить.

И значит, рассиживаться некогда.

Я сунулась в тот же сундук, где копошилась тетка. Вытащила еще с пяток платьев, которые больше показывали, чем скрывали. Подошла к окну. В комнате уже стоял полумрак, впрочем, на улице было ненамного светлее – сумерки лишь немного смягчал снег, укрывавший землю и деревья.

Снег! Так вот почему в доме так холодно!

Стоп, Анатоль же говорил про прорубь, чего это я. Шок, наверное.

Я оглянулась на сброшенное на пол прозрачное недоразумение. Неужели у господ, в смысле дворян, сейчас действительно такая мода? Тут безо всякой проруби пневмонию заработаешь! И воспаление придатков заодно.

Не особо церемонясь, я выгребла содержимое сундука на пол. Вот это уже лучше. Кашемировая шаль, точнее, палантин, такой объемный, что при желании я могла бы задрапироваться в него, будто в тогу. Халат на вате. Длинный, до земли. Как бы в полах не запутаться. Я продолжала выбирать вещи. Плотные льняные сорочки и пара шерстяных платьев. Штаны бы какие…

Я хихикнула, опомнившись. Да, джинсы и пара просторных свитеров не помешали бы, конечно, но придется учиться носить юбки в пол. Может быть, это окажется не так трудно, как я ожидаю: тело-то наверняка помнит.

Я завернулась в халат, невыносимо жаркий. Надо сказать тетке, чтобы не топила мне так. Валенки, теплый халат, пуховая перина и пуховое же одеяло – есть возможность поэкономить дрова.

Мысль о дровах неизбежно потянула за собой другую. Растопить бы сейчас баню, попариться как следует, смывая с себя липкий болезненный пот. Несмотря на свою городскую жизнь, я любила баню: в ней усталое грязное тело превращается в легкое и чистое, и вдвойне хочется жить.