Прохожу в гостиную, к большому электрическому камину, который мы с Димой установили взамен настоящего, когда у нас родилась Света.

Вскоре первые язычки пламени начинают отбрасывать на стены гигантские, пляшущие тени.

Я сижу на полу перед «огнем», закутавшись в теплый плед, и смотрю, как пожирают друг друга цифровые поленья.

И плачу.

Тихо, беззвучно.

Плачу над той семилетней девочкой, у которой в один миг рухнул весь мир. Которая сидела на чужой кухне в старой хрущевке, смотрела на серые обои, не понимая, почему вокруг неё в один миг появилось так много чужих людей.

Плачу над тем, что спустя тридцать лет снова оказалась в той же точке.

В полном одиночестве.

С рухнувшим миром.

Засыпаю там же, на полу, под треск полен и завывание ветра с Ладоги. Просто отключаюсь. Без сновидений.

Просыпаюсь от звона металла и резкого стука и не сразу понимаю, откуда он.

Замираю.

Слишком громко и настойчиво.

Доносится с сеней.

На ватных ногах бреду в прихожую, с удивлением обнаруживая, что там, снаружи – уже не ночь. И, судя по яркому солнцу – даже не раннее утро.

Сколько же я проспала?

- Вера, открывай! – слышу нетерпеливое рычание мужа. – Я знаю, что ты там.

Молчу.

И он тоже вдруг замолкает. Как будто, чувствует, что я рядом, всего лишь за дверью.

- Мы должны поговорить. Ты должна меня выслушать.

Он произносит это уже тише, мягче.

Умоляюще.

Я открываю.

Дима стоит на крыльце, красивый, статный. Брови сведены, голубые глаза на снежном фоне кажутся еще более пронзительными, чем обычно. Плечи дорогого кашемирового пальто припорошены снегом.

В глазах усталость, на лице – двухдневная щетина.

- Я чуть с ума не сошел, пока не понял, где ты. – Убирает в карман ключи, которыми безуспешно пытался открыть дверь. Косится на навес над крыльцом. – Датчики движения запустили камеры.

Невольно любуюсь: ему всё к лицу, даже растерянность и злость.

А он зол.

И растерян.

- Не впустишь? – вяло ухмыляется. Видно, что он очень устал.

Еще бы. Дорога до Карелии не близкая.

Смотрит, выжидает. Он не знает, что от меня ждать.

Слёз? Истерики?

Апатии?

Я никогда не любила скандалы.

Отступаю в сторону. Муж смахивает с плеч снег и проходит в дом.

- Вер, почему ты себя так ведешь? – разувается, идет в гостиную.

А я иду за ним.

Как шла за ним все эти годы, покорно, смиренно. Обеспечивая ему мощный тыл, пока он пробивался по карьерной лестнице. Не оскорбляя его своими деньгами – даря ему только любовь и слепую, безмерную поддержку. Ему было важно – добиться всего самому.

Мне было важно, чтобы он был счастлив.

- Ты так и будешь молчать, я не понимаю? – проводит рукой по щетине.

А ведь я на самом деле, не сказала ему ни слова с тех пор, как потеряла сознание в день поминок.

Но мне больше не семь лет. И молчанка – не выход.

- Говори, что хотел, и уезжай. – скрещиваю руки на груди, чтобы он не заметил, как они дрожат.

- Ты едешь со мной.

- С тобой я теперь только развожусь.

Я вижу, как его передергивает от этой фразы.

- Вер, не говори ерунду, какой развод в твоем состоянии?

9.2

В моём состоянии... Господи, как же больно понимать, что я теперь для него всего лишь больная женщина. Обуза.

Что он не уходит только из чувства долга.

Как же больно понимать, что я мешаю ему быть счастливым.

- Почему ты приехал, Дима? – всё же голос предательски дрожит.

- Я приехал, потому что ты ведешь себя как сумасшедшая. Ты убежала из больницы, не предупредила, поругалась с ребенком... Света в истерике.

Упоминание имени дочери отдается резкой болью в ребрах.

- Света это переживёт. – Сдираю с дивана белый саван, бросаю на пол.

- Вер, не надо так.

- А как надо, Дим? – кусаю губы, чтобы не расплакаться. – Скажи мне, как надо?

Хочу выглядеть перед ним сильной, волевой, но не могу. Нет у меня сейчас ни силы, ни воли. Опускаюсь устало на диван.

Дима садится передо мной на колени. Хочет взять меня за руку, но я не позволяю – сжимаю кулаки что есть силы.

Ногти впиваются в ладони, и я концентрируюсь на этом ощущении, чтобы заглушить боль душевную.

Он молчит.

- Как ты мог нас предать, Дим?

Он болезненно морщится.

- Ты сама меня оттолкнула, Вера. Тебя ничего не волновало, кроме мамы!

- Не смей! – цежу сквозь стиснутые зубы, выставив вперед указательный палец. – Не смей использовать болезнь и смерть мамы, чтобы оправдать эту грязь, Дима. Это низко. Вместо того, чтобы бороться за неё вместе со мной, ты стал искать утешение на стороне! И не нашел никого лучше моего психотерапевта?! Это даже не измена, а какая-то изощренная жестокость!

Смотрю на него пристально. Не выдерживает, отводит взгляд.