Я смотрю, как лицо Оливии съёживается, абсолютная боль снова всплывает.

— Почему? — спрашивает она, так тихо, что я едва слышу её, её голос дрожит, когда она сдерживает слёзы. — Это потому, что она спала в твоей кровати той ночью?

Обвинение настолько неожиданное, что кажется, будто стомильная подача попала мне прямо в голову.

— Что? — спрашиваю я сбивчивым, недоверчивым дыханием.

Она снова качает головой, собирая все экзаменационные работы в свои руки, прижимая их к груди. Она обходит стол, пытаясь уйти, но я останавливаю её, становясь перед ней.

— Откуда, чёрт возьми, ты взяла эту идею? — спрашиваю я.

Самый маленький презрительный вздох срывается с её губ.

— О, я не знаю, Бронкс, — говорит она, возвращаясь к некоторой холодности. — Может быть, потому, что она пришла, щеголяя в лабораторию тем утром, хвастаясь этим, и тем, что ты не просыпался, как бы сильно она ни пыталась тебя разбудить.

Моя челюсть отвисает от шока. Вот почему её поведение такое холодное. Она не только думает, что я бросил её, чтобы сдавать экзамен самой, но и думает, что я изменил ей.

— Ты же знаешь, что я никогда бы не сделал этого с тобой, — заявляю я окончательно, мой голос густой от эмоций.

— Знаю ли? — спрашивает она, слёзы подступают к её глазам. — Скажи мне, Бронкс, ты просто использовал меня всё это время? — Её глаза смотрят прямо в мои, умоляя меня сказать правду. Я вижу отчаяние, неуверенность, боль за ними.

Я знаю, что Крысёныш и другие в этом кампусе шептали ей на ухо всё это время: что я подонок, который никогда не сможет быть верен одной женщине. Что я просто использую её, чтобы сдать предмет. Что она достаточно наивна, чтобы позволить мне это сделать и поверить, что я действительно забочусь о ней.

— Конечно, нет! Финч, — я делаю шаг к ней, и она отступает, разбивая моё сердце, — ты действительно думаешь, что я просил бы тебя быть моим репетитором и действительно приходил бы на каждое занятие, если бы собирался использовать тебя только для того, чтобы ты сдала за меня экзамен?

Я вижу проблеск чего-то — надежды? — в её глазах, и я цепляюсь за него отчаянно.

— Я использовал репетиторство как способ провести с тобой больше времени, потому что ты мне нравилась, и я хотел стать лучше из-за тебя, — признаюсь я. — Пари — зачем бы я так старался получить хорошие оценки, если бы собирался использовать тебя в конце концов? Если бы мне было всё равно? — Я проглатываю ком в горле. — Почему я позволил тебе быть единственной девушкой, которую я пустил в свою комнату? Единственной, с которой я когда-либо делился своим прошлым? Почему я буквально избивал себя за то, что разочаровал тебя? — Я поднимаю руки, показывая ей свои разбитые костяшки пальцев.

Она ахает, и её глаза наполняются беспокойством, её тело напряжено, как будто она хочет протянуть руку и прикоснуться ко мне, показывая мне, что под её гневом всё ещё есть какая-то привязанность ко мне. Но она воздерживается от этого.

— Я люблю тебя, Оливия, — признаюсь я, чувствуя себя наиболее уязвимым и откровенным, чем когда-либо. — И я знаю, что не заслуживаю тебя. Я знаю это, но будь я проклят, если хотя бы не попытаюсь.

Слёзы в её глазах проливаются, когда она смотрит на меня, совершенно сбитая с толку.

— Я бы хотела тебе верить, — говорит она в конце концов, её голос — разбитый шёпот.

— Что? — выдыхаю я, переходя в режим полной паники. Я чувствую, что висну на краю обрыва на верёвке, и верёвка истёрлась до одной пряди. Я хватаю её за руки, умоляя её поверить мне. — Нет. Я люблю тебя, Финч, и я бы никогда намеренно не сделал ничего, чтобы причинить тебе боль.

— Тогда почему ты спал с ней? — кричит она.

— Я не спал, — уверяю я её. — Клянусь богом, не спал. Я никогда бы не сделал этого с тобой. Никогда, — клянусь я.

— На ней была твоя толстовка! — кричит она истерично, повышая голос, чего я никогда не слышал от неё.

Ошеломлённый, я спотыкаюсь на шаг назад.

— Это, вероятно, была старая толстовка, которую она украла много лет назад, — пытаюсь рассуждать я, зная, что это может быть единственным объяснением.

Слёзы текут по её лицу, взгляд в её глазах сокрушает. Она качает головой.

— Это была толстовка, которую ты носил на День благодарения. Чёрная. Та, что с большим разрывом у левой ключицы.

Моё лицо бледнеет, моё сердце останавливается, пока мой разум мчится со скоростью миллион миль в минуту. Как, чёрт возьми, Адрианна могла получить эту толстовку?

— Я не… Клянусь, это просто большое недоразумение.

Оливия крепко зажмуривает глаза, как будто ей больно.

— Просто перестань, — шепчет она, её голос — разбитая мольба. — Перестань лгать. Перестань пытаться играть со мной в игры. Ты уже, по сути, признался в этом вчера.

— Что? — выпаливаю я, сбитый с толку.

Она открывает глаза, глядя прямо на меня.