Он щелкает пальцами, и я снова оказываюсь на своей кровати, все следы сажи и крови исчезли. Я моргаю, глядя на свои потрескавшиеся, покрытые шрамами руки, обеспокоенная внезапным исчезновением мамы из моих объятий. Слезы на моем лице, все еще влажные, - единственное доказательство того, что мне пришлось пережить.

Хауф делает глубокий вдох, удовлетворение проступает на каждой черточке его бледного лица, и отходит к окну.

— Это будет Лейла, если ты и дальше будешь упрямиться, — он достает еще одну сигарету. — Ты уже нарушила половину своего обещания. Хочешь, чтобы смерть Лейлы стала твоей погибелью?

Мое тело предает меня, трясясь всем телом, и я хватаюсь за свои потрепанные одеяла, чтобы скрыть это.

Он выдыхает облако темно-серого дыма, который падает на пол клочьями и исчезает.

— С каждым днем все больше твоих пациентов уходят из жизни. Каждый из них - это еще одно сожаление в твоем сердце. Оставаясь здесь, ты погибнешь, даже если Лейла выживет.

— Уходи, — хнычу я, ненавидя свой мозг за то, что он так со мной поступает.

— Мне не нравится, когда со мной обращаются как с дураком, Салама, — пробормотал он. — Дай мне то, что я хочу, и я, возможно, оставлю тебя в покое.

У меня пересох язык, а полумесячные шрамы на ладонях - результат работы моих собственных ногтей - начинают болеть. Вместо того чтобы ответить ему, я отворачиваюсь, и мой мозг колотится о череп. Мой взгляд падает на закрытый ящик тумбочки рядом с кроватью, где я храню свой тайник с таблетками "Панадол". Я собирала их с июля, готовясь к родам Лейлы, и на одну короткую секунду подумываю принять одну. Но решаю не делать этого. Не знаю, будет ли у нас доступ к лекарствам там, где мы окажемся.

— Жасмин. Жасмин. Жасмин... — бормочу я снова и снова, пока не начинаю клясться, что чувствую их запах, как когда-то, когда мама брала меня на руки.

Глава 3

На следующее утро я целую Лейлу в щеку и отправляюсь на работу. Мы никогда не знаем, увидим ли друг друга снова. Каждый миг - это прощание.

— Поговори с Амом, — ее улыбка становится теплой, и я вспоминаю Хамзу.

Я киваю, не в силах что-либо сказать, и выскальзываю за дверь, закрыв ее за собой.

Больница находится в пятнадцати минутах ходьбы от дома Лейлы. Хамза с нетерпением ждал этого момента, ведь ему не нужно было водить машину: молодой врач, обучающийся в больнице своего района. С того момента, как он научился читать, в три года, мама и Баба поняли, что их сын - гений. Он рано поступил в школу, быстро закончил среднюю и старшую школу и смог выбрать один из университетов. Он выбрал университет в Хомсе, чтобы быть поближе к нашей семье. Но я знала, что на самом деле это было сделано для того, чтобы он был ближе к Лейле и начал свою жизнь с ней.

Теперь я получила работу, которая должна была принадлежать ему. Это не по моей части. Фармацевты выписывают лекарства - они не делают операций. Я должна была закончить университет и стать таковой. Или исследователем. Я не хирург. Я не создана для того, чтобы резать тела, зашивать раны и ампутировать конечности, но я заставила себя стать таким человеком.

Хомс, окружающий меня, когда я выхожу на улицу, кажется чем-то из учебников истории. Стоящая передо мной бойня была видна во многих городах на протяжении многих лет. Одна и та же история, но в разных местах. Я уверена, что призраки мучеников бродят по заброшенным домам и улицам, их пальцы пробегают по флагам революции, нарисованным на стенах. Живые сидят на улице на пластиковых стульях, кутаясь в пальто и шарфы. Сегодня здесь есть дети, играющие со всем, что им удалось вытащить из-под обломков. Пожилая женщина кричит им, чтобы они были осторожны с коврами, сделанными из осколков стекла. Увидев мой лабораторный халат, она усмехается, у нее не хватает нескольких зубов.

—  Allah ma’ek! Да пребудет с тобой Бог.

Я слабо улыбаюсь и киваю.

Больница не застрахована от заразы диктатуры, и внешние стены, окрашенные в вымытые желтые и красные цвета, свидетельствуют об этом. Грязь под моими старыми кроссовками запятнана кровью раненых, которых сюда привозят изо дня в день.

Двери почти всегда открыты, и сегодняшний день ничем не отличается. Здесь, как обычно, шумно, стоны и крики раненых эхом отражаются от стен.

Хирургическое оборудование и медикаменты на исходе, и я вижу это по осунувшимся лицам, лежащим на кроватях вокруг меня. В последнее время я начала использовать физраствор и говорить пациентам, что это анестетик, надеясь, что они поверят в это настолько, что он сработает как плацебо. Я помню статьи о плацебо, которые я читала на первом курсе университета и в которых говорилось об их успехе. Тогда я сидела в углу на ступеньках возле лекционного корпуса со своим термосом, полным чая zhoorat6, и просматривала записи, сделанные на занятиях. Я пропадала на несколько часов, погрузившись в учебу, пока в сумерках не появлялась Лейла и не щелкала меня по носу, чтобы привлечь мое внимание.