— Это зависит, — бормочет он, обнимая меня за плечи и поднимая кружку, чтобы отпить, от Уолтера, парня, который чистит дороги, но он живет в соседнем городе. Все зависит от того, как быстро он сюда доберется. Если бы мне пришлось угадывать, я бы сказал, что, вероятно, сегодня вечером.

— Бу, — я надуваю губы и глубоко вздыхаю. — Я могу просидеть так еще несколько дней.

Когда ты застрял в снежной стихии, время как будто останавливается. Нет никаких ожиданий, нет необходимости куда-то идти, дни кажутся вне времени.

— Но тогда будет сложно попасть на рождественский рынок, — он смеется, и я широко распахиваю глаза. Черт. Я совсем забыла, что это уже в эти выходные. Я была слишком поглощена перспективой остаться с ним в снежном плену.

— Верно. Я об этом не подумала, — признаюсь я с разочарованным вздохом. —Но в любом случае... — Я встаю, ставлю пустую чашку на кофейный столик и протягиваю ему руку.

— Не знаю, как относиться к твоей улыбке, — бормочет он, но позволяет мне поднять его. — Что ты замышляешь?

— Мы будем наряжать елку, — говорю я, как будто это самая естественная вещь в мире. — Пойдем.

— Я не знаю, что...

— Эй, — мягко перебиваю я его, беру его кружку, ставлю рядом со своей и переплетаю пальцы с его. Поднимая подбородок, чтобы посмотреть на него, я подхожу так близко, что между нами не поместится даже лист бумаги. — Мы повесим пластиковые украшения на елку. Ты против, потому что это противоречит твоему образу? Или потому, что ты действительно не хочешь этого? — Не давая ему ответить, я быстро добавляю: — Сникердудлс.

Он удерживает мой взгляд на одну дыхательную паузу. На две.

— Наверное, это из-за моего образа. — Он глубоко вздыхает и мягко качает головой.

— Тогда хорошо, что мне плевать на твой образ. — Я улыбаюсь и тяну его за собой в домашнюю библиотеку.

В его голосе слышится облегчение, когда он говорит:

— Ты распаковала вещи?

— Я же говорила, что распакую, если будет место, — пожимаю плечами, затем поднимаю одну из коробок, на которой крупными буквами написано «Елка», и сую ее ему в руки. — Возьми эту. Я возьму вторую.

— Две коробки только для дерева? — Его глаза расширяются. — Почему я вообще удивлен?

— Да, почему? — Я хихикаю и прохожу мимо него.

Нашим первым препятствием стали гирлянды. Во время упаковки и переезда, несмотря на то, что я их плотно обернула, они полностью запутались.

— Нет, Дженна! — ругаюсь я, когда моя рыжая кошка бьет лапой по кабелю.

— Я возьму их, — предлагает Калеб, поднимает обеих кошек, не без громких протестов с их стороны, и держит их у груди, пока я распутываю гирлянду.

— Наконец-то, — говорю я, полностью раздраженная к тому моменту, когда гирлянда готова к установке на елку. — Клянусь Санта-Клаусом, если она сейчас не заработает, я закричу.

— Давай проверим. Вот, держи.

Он возвращает мне обеих кошек. Тейтей свернулась калачиком на моих скрещенных ногах, а Дженна запрыгнула мне на плечо, и все трое мы наблюдаем, как Калеб умело обматывает гирлянду вокруг рождественской елки.

— Немного выше, пожалуйста, — прошу я его, и хотя в его прищуренных глазах читается молчаливое «ты что, серьезно?», он поправляет гирлянду. — Спасибо. Теперь идеально.

Он включает их в розетку, и комната вспыхивает светом, а вместе с ней и я. Тепло и радость разливаются по моим венам, наполняя грудь.

Мягкое желтое сияние гирлянд окутывает все вокруг. Я уже представляю, как чудесно это будет выглядеть ночью. Не терпится устроиться с книгой, погрузившись в уютное тепло, исходящее от моей рождественской елки и множества мерцающих огоньков. Осторожно я ставлю кошек на пол. Елка их, кажется, совершенно не интересует. Остается лишь надеяться, что они не решат устроить ей «игру в разрушение», пока я не вижу.

Они лишь мельком взглянули на гирлянды с легким любопытством и отправились дальше.

— Фух. Слава Богу, — выдохнула я. — Теперь займемся остальным.

Остаток утра мы проводим, украшая елку красными шарами и золотыми игрушками. Вернее, украшаю я. Похоже, я одержима идеей, чтобы два украшения одного цвета не висели рядом. Мы договорились: Калеб подает мне игрушки, а я нахожу им идеальное место.

— Ты уже решил, что будешь делать с мамой? — спрашиваю я, когда он протягивает мне белый керамический колокольчик с нарисованными голубыми снежинками и крошечным красным бантом.

— Пока не знаю, — признается он уныло, осторожно вынимая последнюю игрушку из коробки. — Часть меня не хочет ее прощать. А если не прощу, то и связи с ней не будет. — Я беру у него простой красный шарик. — Другая часть хочет обрести мать, даже если придется отпустить обиду.

— И какая часть побеждает?

Он поднимает взгляд от пустой коробки и смотрит мне в глаза.

— Ничья.

— Это, конечно, не облегчает ситуацию, — я протягиваю руку, заправляю локон за его ухо и кладу ладонь на его щеку. — Какая часть должна победить?