Я все еще не привыкла к этому. Месяцами он был холодным, сварливым владельцем кафе, в которого я была безнадежно влюблена. Иногда в его суровой внешности проскальзывали трещины, обнажая доброго человека под маской спокойного убийцы, но сейчас? Теперь эта сторона его характера проявляется все чаще и чаще.

Сторона, которая заставляет его предлагать мне руку, когда мы выходим на тротуар, чтобы я могла держаться за него, если снова потеряю равновесие. Которая заставляет его идти, закрывая меня от слякоти, когда проезжает машина.

Он делает вид, что смотрит вперед, но я замечаю, как его взгляд украдкой скользит ко мне, когда он думает, что я не вижу. От этого мое сердце замирает в горле.

Я могла бы идти, держась за него, часами. Но разочарование сжимает мою грудь, когда он открывает дверь ветеринарной клиники Генри и предлагает мне войти первой.

— Можешь оставить обувь здесь. Надень тапочки, которые стоят там, — он указывает на мою правую сторону.

— Тебе нужно купить тапочки в виде кроликов, — бормочу я, увидев скучные серые тапочки из войлока. — В них было бы гораздо веселее ходить.

— Я похож на человека, который будет ходить в тапочках в виде кроликов?

Я снимаю обувь и дверь за мной закрывается. Внезапно Калеб оказывается так близко за спиной, что каждое мое движение заставляет меня касаться его.

— Я не сужу о людях по их внешнему виду, — улыбаюсь я ему через плечо, пытаясь скрыть, насколько его внезапная близость меня нервирует. — И ты мог бы купить их как тапочки для гостей.

— У меня не бывает гостей, — замечает он.

Кровь приливает к моим щекам, и я быстро отворачиваюсь от него, чтобы скрыть их.

— Ой. Я чувствую себя особенной.

— Ты и есть особенная. — Его слова заставили мой живот затрепетать, и я, забыв как дышать, медленно повернулась. Наши взгляды встретились, и в его глазах я увидела такую глубину, что едва не споткнулась.

Он говорил многое, не произнося ни звука. Я понимала. Слова были излишни. Он считал меня особенной.

Я прикусила губу, наконец вылезла из своих заснеженных сапог и надела его слишком большие тапочки.

— Они мне велики, — замечаю я с улыбкой, отводя взгляд, потому что, если я буду смотреть на него еще, то, наверное, разрыдаюсь.

Все, чего я хотела, — это чтобы кто-то меня заметил, и он заметил. У меня нет ни малейшего сомнения.

— Будь осторожна на лестнице, — говорит он, не замечая моего эмоционального проявления, и жестом приглашает меня идти вперед.

Я медленно поднимаюсь, делая осторожные шаги и пытаясь удержать тапочки на ногах. Лестница крутая и узкая, и я едва могу ее разглядеть в этом тусклом свете. Но он идет прямо за мной. Я чувствую его.

— Я не дам тебе упасть, — тихо заверяет он, когда мои пальцы впиваются в перила.

— Хорошо, — шепчу я и медленно поднимаюсь дальше. Если он так говорит, значит, это правда.

Он не даст мне упасть.

Боже, мы должны были начать печь имбирные пряники для нашего рождественского рынка, но напряжение между нами сегодня такое густое, что его можно резать ножом. Сомневаюсь, что сегодняшний вечер окажется таким продуктивным, как я предполагала.

Когда мы поднимаемся наверх, он проходит мимо меня. Его рука мягко скользит по моему бедру, вызывая волну мурашек по всему телу и заставляя меня затаить дыхание.

— Вот мы и на месте, — бормочет он, открывая дверь и входя первым.

Любопытство зашумело в моем животе, когда я последовала за ним. Внезапное желание увидеть его квартиру нахлынуло на меня, как волна.

По какой-то причине я представляла себе обставленную по минимуму квартиру, с одной кроватью, простой кухней, столом с одним стулом и, возможно, креслом.

Я широко раскрываю глаза, оглядывая открытую планировку квартиры, пытаясь охватить все взглядом. Здесь уютно.

Его мебель может быть простая и изношенная, но в сочетании с мудрыми стенами она создает удивительный уют, наполняя квартиру жизнью. Кофейный столик и пространство вокруг него усыпаны бумагами, а каждая свободная поверхность пестрит книгами самых разных жанров. На диване покоится книга о Второй мировой войне, на кухонном столе – о химии выпечки, а на прикроватной тумбочке я замечаю то, что, как мне кажется, является сборником фантастических рассказов.

Еще одна лежит на диване.

— Послеродовая депрессия? — шепчу я и беру ее в руки. Книга в мягком переплете, с мелкими складками, а некоторые страницы слегка загнуты. Подняв взгляд, я увидела Калеба, стоящего прямо передо мной.

— Я хотел... — Он прочищает горло, не отрывая глаз от книги. — Я просто... хотел узнать больше.

Мое сердце сжимается от боли за него. Я протягиваю руку и успокаивающе сжимаю его ладонь.

— Это помогает?

— Вроде того, — признается он, но не смотрит мне в глаза. — Это не избавляет от боли, но помогает понять.

Он качает головой, берет книгу из моих рук, аккуратно кладет ее на одну из полок и направляется на кухню.

— У тебя милая квартира, — неловко говорю я, медленно следуя за ним, оглядываясь по сторонам и пытаясь уловить каждую деталь. — Мне нравится.