— Но это глупые мысли, — когда ее глаза снова встречаются с моими, они горят от гнева. — И я знаю, что они глупые, но я не могу перестать о них думать. И тогда я чувствую себя глупой за то, что зацикливаюсь на них, хотя в душе понимаю, что это ерунда.

— Твои мысли не глупы.

— Ты и половины не знаешь, — холодно говорит она и закатывает глаза. — Я много думаю, Калеб. Ничего страшного, что некоторые из этих мыслей глупые.

— Лорен, посмотри на меня, — я жду, пока ее взгляд переместится на меня. — Попробуй.

— Калеб... — она прищуривает глаза.

— Расскажи мне, — мягко подбадриваю я ее, а затем подхожу ближе, так что ей приходится запрокинуть голову, чтобы посмотреть мне в глаза. Я удерживаю ее взгляд, наблюдая, как она ведет внутреннюю борьбу, сражается с уязвимостью, пока ее плечи не опускаются, и она не отводит глаза.

— Хорошо, — шепчет Лорен и выдыхает дрожащий вздох. Она открывает рот, затем снова закрывает, пытаясь найти нужные слова. Но я терпелив. И наконец она начинает говорить.

— Моя семья, может, и не такая плохая, как твоя или Ник, но у них свои, особенные проблемы, — объясняет она, глядя прямо на мою грудь. — Для них я невидима. Что может тебя удивить, учитывая, что я почти никогда не замолкаю, — с ее губ срывается безрадостный смешок. — Моя мама очень традиционна. По ее мнению, женщина просто обязана выйти замуж и сидеть дома с детьми. Она не понимает, почему я решила работать и остаться незамужней, для нее это непостижимо. Многие из моих кузин уде обзавелись семьями и стали домохозяйками. Если это их представление о счастье, я рада за них. Но это не мое представление. — Она прочищает горло. — Каждый раз, когда я вижу маму, ее первый вопрос: нашла ли я наконец себе парня. Второй: скоро ли я порадую ее внуками. — Она сжимает губы и делает глубокий, размеренный вдох.

— И это единственное, о чем она спрашивает. Не о моих фильмах, не о пресс-турах, не о том, как у меня дела. Она сразу же начинает разочарованную тираду о том, что я не молодею, которую я теперь могу процитировать наизусть. Затем она начинает восхвалять мою кузину за то, что она вырастила троих детей, в то время как ее муж работает по сто часов в неделю и никогда не бывает дома. — Ее глаза встречаются с моими. — Без обид, у каждого свой выбор и все такое, но моя мать никак не может понять, что такая жизнь для меня — это личный ад. Она просто продолжает болтать о том, как счастлива эта семья. Затем она начинает подробно перечислять мои ошибки и спрашивает, не поправилась ли я? Почему я решила надеть это платье? Это бесконечный список вещей, которые я должна изменить, чтобы мужчина захотел на мне жениться и зачать ребенка. — Она закатывает глаза.

Мне больно за нее. Я не самый осведомленный в поп-культуре человек, но даже я знаю, что ее работа просто невероятна. Достаточно одного поиска в Google, чтобы убедиться в этом.

Как мать может не понимать, что ее ребенок — это гораздо больше, чем его способность к воспроизводству?

— В этом году я даже не получила приглашение на День Благодарения к ним домой. Вместо этого они пригласили мою кузину и ее семью, потому что ее родители не могли, и — она поднимает руки, делая кавычки в воздухе — «у нас не хватает места, и для детей важнее получить этот опыт».

— Что за хрень? — Почему она скрыла это от нас? Это то, что она увидела в своем телефоне в День Благодарения, испортило ей настроение?

Конечно, я не хочу иметь ничего общего со своим донором спермы, но, если бы оказалось, что он пошел и заменил меня, я бы тоже страдал. Не могу представить, как это должно быть больно.

— Я же так и сказала! — восклицает она, и ее глаза встречаются с моими, в них горит огонь. — Мне все равно, мне понравилось проводить День Благодарения с вами, и я не особо хочу подвергаться допросу со стороны своей матери, но это дело принципа.

Ее голос дрожит, в нем смешиваются гнев, раздражение и боль, хотя она и пытается это скрыть.

— Мой отец никогда не вмешивался. Он называл себя «нейтральной стороной», но, оставаясь в стороне и позволяя матери при каждом удобном случае набрасываться на меня, он вовсе не был нейтральным, — она сжимает челюсти.

— Я ограничила общение с ними, когда переехала сюда, но они все равно умудряются действовать мне на нервы. Это раздражает, вызывает фрустрацию, а иногда... — Она останавливается и делает глубокий вдох.

Мои пальцы чешутся от желания дотронуться до нее.

— Я задаюсь вопросом, может быть, это моя вина, что они меня не любят, — она пожимает плечами. — Может, в этом мире нет места, где я могла бы быть собой, если даже семья не принимает меня безоговорочно. Может, при моем создании произошла ошибка, и мне не достался ген любимой. Что, если я…

Прежде чем ее голос сорвется, и она впадет в панику, я поднимаю руку, чтобы провести пальцами по ее волосам, до самой затылочной части головы, наклоняюсь и, не осознавая, что делаю, прерываю ее последние слова поцелуем.