Они резко контрастировали с роскошью башни: бархатными шторами цвета заката, камином из чёрного базальта, креслами в коже — наследием тех, кто носил титул «придворный маг», но лечил лишь собственную гордыню.

— Присядьте, — произнес он, вытаскивая из сумки фолиант в потрескавшейся коже. Запах пыли и сушёной полыни наполнил воздух. — Скажите честно. Вы её любите? Сильно?

— Странный вопрос, — отрезал я, прижимая ладонь к предплечью. Там, под кожей, пульсировала пустота — место, где раньше горело золото метки. Теперь там жила только боль: тупая, как удар тупым мечом по кости.

— Нет. Не странный, — вздохнул старик. Он подошёл ближе, наклонился — и я увидел: в его глазах не сострадание. Страх. Страх того, кто знает цену словам.

— Говори, — приказал я, и в горле проснулось драконье эхо — низкое, вибрирующее, готовое обратиться в пламя. — Что ещё?

Старик замялся. Потёр пальцами край мантии — там, где потёртость легла пятном, похожим на слезу, высохшую много лет назад.

— Я не хотел говорить… Не сейчас. Но вы заслуживаете правду, ваше величество.

Он сделал паузу. Слишком длинную.

Я почувствовал — в груди сжимается что-то холодное. Холоднее базальта. Холоднее смерти.

— Проклятие «грызь»… Оно не только убивает. Оно оставляет после себя пустоту. Там, где должно зарождаться новое — остаётся мёртвая земля.

Я не понял. Или не захотел.

— Объясни.

— Она больше не сможет забеременеть, ваше величество. Проклятие выжгло эту возможность изнутри. Как ваш огонь выжёг метку снаружи.

Слова повисли в воздухе — не звуком, а весом. Камнем на грудь. Я вспомнил её живот — раздутый, с синими венами, будто корни тьмы проросли сквозь плоть. И вспомнил тронный зал. Свои слова, брошенные как приговор: «Ребёнок в её чреве не виноват».

Не было ребёнка. Не будет и теперь. Даже если я упаду на колени. Даже если сожгу весь дворец дотла. Даже если буду молить богов до тех пор, пока голос не охрипнет.

— Это моя вина? — спросил я тихо. Так тихо, что сам едва расслышал.

Старик покачал головой — медленно, как будто каждое движение стоило ему сил.

Глава 37. Дракон

— Проклятие сделало это. Но… метка истинности питала её. Держала в живых. Вы разорвали связь — и проклятие ударило сильнее. Метка не просто символ. Она канал. Через него дракон питал истинную своей силой. Возможно… если бы метка осталась… И если бы мы немного раньше спохватились… До чёрных вен…

Он не договорил. Не нужно было.

Раньше.

Это слово вонзилось в меня остриём. Раньше — это когда я стоял в тронном зале и слушал лживые слова магов. Раньше — это когда она стояла на коленях, дрожащая, с мокрыми щеками, и шептала: «Это не ребёнок. Это моя смерть». А я смотрел на её губы — искусанные до крови — и думал: как она умеет так красиво лгать?

Я выжёг не только метку. Я выжёг её будущее. То самое будущее, о котором она мечтала в тишине ночей — дети с моими янтарными глазами, смех в коридорах дворца, руки, цепляющиеся за мои доспехи. Теперь там будет только тишина.

Империи нужен наследник. А теперь его не будет. Никогда.

— И ничего нельзя сделать? — прошептал я. В горле стоял ком — не из плоти, из пепла. Из того самого пепла, что я сам создал.

— Сомневаюсь, что возможно, — прошептал старик. — Мне очень жаль, что так вышло… Я, конечно, посмотрю… Может, где-то и были исключения… Но я бы на вашем месте надежды не питал.

Я поднялся. Доспехи звякнули — не как металл, а как цепи. Каждое звено — мой выбор. Мой закон. Моя гордость. И каждое звено тянуло вниз, к пропасти.

— Никому ни слова. Особенно ей, — выдохнул я, и голос предал меня — дрогнул, как у мальчишки, впервые увидевшего смерть. — Ни одна живая душа не должна узнать об этом.

Потому что это — мой крест. Мой пепел. Моя вечная казнь.

Она проснётся завтра. Будет смеяться с Бербертом над его шутками про ревматизм. Будет учить заклинания, думая, что спасает других. А я буду стоять за дверью — как нищий у пиршественного стола — и слушать её голос. Потому что даже теперь, когда связь разорвана, я всё ещё принадлежу ей. Каждым вдохом. Каждой каплей крови. Каждым обожжённым воспоминанием.

А она… она никогда не узнает, что я лишил её не только любви. Я лишил её будущего. И это — самое мучительное проклятие из всех. Не то, что убивает тело. То, что заставляет дракона жить с мыслью: ты сам сжёг всё, что любил.

— Как ты думаешь, кто это сделал? — спросил я, чувствуя, как дракон внутри разрывается от желания кого-то растерзать.

Глава 38. Дракон

— Вы про проклятье? — спросил Дуази, проводя пальцами по корешкам книг на полке. Его прикосновение оставляло на пыльной коже тонкие борозды. Седые брови нахмурились, словно старик о чем-то задумался, но вслух не произнес.

— Да. Про него, — мой голос прозвучал хрипло, с драконьим эхом в горле.

Под кожей на затылке проступила чешуя — знак того, что зверь внутри рвётся наружу, требуя крови за кровь.