Кирилл правда не сопротивляется особо, позволяет мне вылезти, и обмотаться одной из простынок, что была на кровати. Он ничего не говорит, только смотрит, и это еще больше бесит. Уверена, завтра весь универ будет обсуждать меня, и то, как я сама же затащила Грацкого в кровать. Наверняка, он еще и все это подпитает новостью, что первый у меня и найдет как посмеяться.

Когда я поворачиваюсь, пока не решив, где буду одеваться, и как мне сбежать с места преступления, быть Золушкой не так уж и легко, Грацкий вдруг тоже решает подняться и я, как будто меня ужалили, взвизгиваю:

— Стоп! Не поднимайся! Просто сиди здесь, пока снова не вырубят свет.

Грацкий так и замирает, уткнувшись в меня взглядом, затем покорно садится. Потом будто приходит в себя, и кинув на ноги накидку, слава богам, прикрыл хозяйство, облокачивается на руки.

— С какой это стати, Алиса?

— Потому что я не хочу раньше времени на тот свет.

— Ты думаешь, я настолько обижен твоим маленьким враньем, — он делает паузу, добавив в интонацию игривость. — Что готов тебя убить?

— Я думаю, что меня готовы убить пара сотен девушек, — я показываю на дверь, хотя будем честны, этот факт меня мало волнует, но пусть Грацкий думает иначе. — Которые впихивали в твои трусы свои номера.

— Да ну? — он выгибает бровь, все еще будто посмеиваясь надо мной. — Неужели ревнуешь?

— Я? — от эмоций у меня едва не падает простынка, которой я обмоталась. — Ты что? Мартини перебрал? — повторяю громче, крепче прижимая к себе эту дурацкую накидку, будто она может спасти меня от полного унижения.

А Грацкий... этот наглый, самовлюбленный идиот просто сидит на кровати, полуобнажённый, с этой своей фирменной ухмылкой, от которой меня всегда тошнило. И теперь, после всего этого... после того, как он был во мне, эта ухмылка выглядит ещё отвратительнее. Или... нет? Чёрт, мозг, не подведи меня сейчас!

Кирилл наклоняет голову, разглядывая меня так, будто я — какая-то забавная экспозиция в музее. Его волосы растрёпаны, губы чуть припухшие от поцелуев (моих на минуточку!), и в глазах мелькает что-то хищное, довольное. Как у кота, который только что сожрал канарейку и теперь облизывается.

— Мартини? Нет, Иванова, я трезвый как стёклышко. А вот ты... явно переборщила с "императрицей". Затащить в постель, а потом делать вид, что я тут виноват — неплохой ход. Прямо наивысшая степень женской хитрости.

— Это я тебя затащила?! — взрываюсь, чувствуя, как злость перекрывает стыд. — Ты сам... ты сам всё это устроил! Уверена, ты меня сразу узнал! По голосу, по... по чему угодно! И решил поиздеваться, да? Типичный Грацкий — найти слабое место и вонзить нож поглубже!

Он фыркает, откидываясь назад и опираясь на локти. Накидка чуть сползает, открывая вид на его пресс, и я резко отворачиваюсь, бормоча проклятия. Нельзя смотреть! Это же Грацкий! Тот самый, кто в школе налил мне в рюкзак клей, а зимой заталкивал снежки за шиворот, и смеялся, когда я вся мокрая сидела на уроках. А теперь... теперь он был внутри меня. Боже, я хочу умереть. Отключите кто-то этот мир!

— То есть… О, милый, — язвит он. — Я хочу, чтобы мы стали ближе, еще ближе, да… — явно издевается Кирилл. — Это я так тебя соблазнял? Хотя, ладно, ты очаровалась, влюбилась, тогда да, это моя вина.

Я кидаю в него гневный взгляд, наведя указательный палец, словно прицел.

— Ты! Ты… Ничего не было, понял? Это… Тебе привиделось. Перебрал, с кем не бывает.

Он открывает рот, собираясь продолжить наши пререкания, как вдруг ручку дверей дергают. Раз. Два. И с той стороны вполне отчетливо раздается голос моей мачехи:

— Алиса! Алиса, ты тут?

9.2

Я замираю как статуя, уставившись на дверь с таким ужасом, будто там не мачеха, а целый отряд спецназа с ордером на мой арест. И как только все карты сошлись на этой двери? Почему Оля не пошла по этажам или не проверила подвалы? Прямо невезение какое-то.

— Алиса! Алиса, ты тут? — напирает она, активнее стуча, и я уже молюсь всем богам, чтобы мачеха не позвала охрану. Ну и перед Грацким, конечно, неловко. Стыдно! Он и так постоянно посмеивается надо мной, а уж после такого фиаско, при каждом удобном случае будет унижать.

Ручка дёргается ещё раз, сильнее, потом ещё... и, наконец, затихает. Правда, пока все это происходит, я, будто и не дышу, превратившись в осязаемый слух. И когда громко выдыхаю от временного облегчения, сама себя пугаюсь. Еще и осознание бьет ключом: на мне кроме простыни ничего нет, и Кирилл продолжает активно пялиться. Просто катастрофа…

Я резко поворачиваюсь к нему, а он смотрит на меня выжидающе, как будто ждёт продолжения шоу.

— Отвернись, — шепчу я яростно, прижимая простынь крепче к груди. — Мне нужно одеться.

Кирилл приподнимает бровь, его глаза искрятся насмешкой в этом дурацком свете гирлянд, которые снова мигают, как ни в чём не бывало. Он их успел включить? Ну точно, чтобы добавить комичности ситуации. Очередной подкол.

— Отвернуться? Серьёзно? Чего я там не видел, Иванова? Минуту назад ты была куда... откровеннее.