– В общем, да. Парень встречает девушку, они влюбляются, случается трагедия, кто-то умирает, – я пожала плечами, гордясь тем, что не чувствую жара на щеках, который мог бы выдать меня. – Добавьте сюда немного юридической драмы, немного неудовлетворительного, но поэтичного секса и, возможно, сцену на пляже, и у вас практически все получится. Если вам это по душе, вы не прогадаете с любой из этих книг.

– Неудовлетворительного? – брови напряглись, когда он посмотрел между книгами, потом снова на меня. – Не всегда кто-то умирает.

Видимо, он прочитал пару книг Харрисона.

– Хорошо, в восьмидесяти процентах случаев. Давайте, убедитесь сами, – предложила я.

– Вот почему его книги стоят на полке с этой стороны, – я указала на табличку «Общая художественная литература», – а не с этой... – я ткнула пальцем в сторону указателя «Романтика».

У него на миллисекунду отпала челюсть.

– А может, в его историях есть что-то большее, чем секс и нереалистичные ожидания... – его привлекательность упала на ступеньку или две ниже, когда он коснулся одной из моих любимых тем.

Я вздрогнула.

– Романтика – это не про нереалистичные ожидания и секс. Она о любви и преодолении трудностей через то, что можно считать универсальным опытом. Этому меня научили бабушка и чтение тысяч романов за мои двадцать восемь лет.

– И, очевидно, удовлетворительному сексу, – он изогнул бровь.

Я заставила себя не покраснеть от того, как его губы, казалось, ласкали это слово.

– Эй, если тебе не нравится секс или тебе неприятно, когда женщина проявляет свою сексуальность, то это больше говорит о тебе, чем о жанре, тебе не кажется? – я наклонила голову. – Или тебе не нравится счастливый конец?

– Я за секс, за то, чтобы женщины проявляли свою сексуальность, и за счастливый конец... – его голос стал грубее.

– Тогда эти книги определенно не для тебя, потому что единственное, что в них есть – это всеобщее страдание, но если это то, что тебе нравится, наслаждайся.

Вот тебе и «Ледяная королева». Я спорила с совершенно незнакомым человеком в книжном магазине

Он покачал головой.

– Это любовные романы. Здесь так написано, – он поднял одну из обложек, на которой оказалась цитата бабушки. Цитата. Та самая, о которой издатель так часто просил бабушку, что она наконец сдалась, и они довольствовались тем, что она сказала.

– Никто не пишет любовные романы так, как Ноа Харрисон, – прочитала я, и легкая улыбка тронула мои губы.

– Я бы сказал, что Скарлетт Стэнтон – довольно уважаемый автор романов, не так ли? – на его лице заиграла смертельно сексуальная ухмылка. – Если она говорит, что это любовная история, значит, это любовная история.

Как может кто-то, столь потрясающе красивый, так сильно раздражать меня?

– Я бы сказала, что Скарлетт Стэнтон была, пожалуй, самой уважаемой писательницей-романисткой своего поколения, – я покачала головой, положила бабушкину книгу на место и повернулась, чтобы уйти, пока совсем не сорвалась на этого парня, разбрасывающегося бабушкиным именем, как будто он знает о ней все.

– Значит, можно смело воспользоваться ее рекомендацией, верно? Если парень хочет написать любовный роман. Или ты одобряешь только любовные романы, написанные женщинами? – спросил он у меня.

Серьезно?

Я повернулась в конце прохода, и мое раздражение взяло верх, когда я снова встретилась с ним взглядом.

– То, что ты не видишь в этой цитате – это ее продолжение.

– Что ты имеешь в виду? – между его бровями появились две линии.

– Это была не оригинальная цитата, – я подняла взгляд к потолку, пытаясь вспомнить ее точные слова. – Как там было... «Никто так не пишет болезненную, депрессивную фантастику, маскирующуюся под любовные истории, как Ноа Харрисон». Издатель отредактировал это для рекламного проспекта.

Это было слишком смело.

Я почти слышала голос бабушки в своей голове.

– Что?

Наверное, это из-за того, что он изменился под флуоресцентными лампами, но мне показалось, что его кожа побледнела.

– Слушай, это происходит постоянно, – я вздохнула. – Не уверена, что ты заметил, но здесь, в Поплар-Гроув, мы все хорошо знали Скарлетт Стэнтон, а она никогда не держала свое мнение при себе, – видимо, это генетика. – Если я правильно помню, она сказала, что он писал с талантом к описанию и... любил аллитерации, – это было самое приятное из того, что она сказала. – Она возражала не против его писанины, а против его сюжетов.

Мышцы на его челюсти напряглись.

– Что ж, я люблю аллитерации в своих любовных романах... – он прошел мимо с обеими книгами, направляясь к кассе. – Спасибо за рекомендацию, мисс...

– Эллсворт, – машинально ответила я, слегка вздрогнув, когда это слово слетело с моих губ.

Больше нет.

– Наслаждайтесь своими книгами, мистер...

– Морелли.

Я кивнула и пошла прочь, чувствуя, как его взгляд провожает меня за дверь, в то время как миссис Ривера пробивала ему обе книги.