Они не найдут его, во всяком случае, живым. Это чувство засело глубоко. Сердце подсказывало ей, что Джеймсон сейчас со Скарлетт. Уильям остался один. Что с ним будет?

– Возьмите сумки, – приказал Вернон стоявшим за его спиной мужчинам и провел большим пальцем по щеке Уильяма, а затем по одеялу, которым она его укутала. – Я бы где угодно узнал работу моей сестры, – пробормотал он с легкой улыбкой, когда багаж понесли к взлетной полосе. Он снова посмотрел на нее, и его лицо смягчилось. – У вас такие же голубые глаза, как он описывал, – тихо сказал он, переводя взгляд на Уильяма. – Я вижу, у тебя они тоже есть.

– Они передаются по наследству, – пробормотала Констанс. В нашей семье. Неужели она действительно собиралась отдать своего племянника, сына Скарлетт, совершенно незнакомому человеку только потому, что он приходится ему кровным родственником?

«Защити его».

Голос Скарлетт зазвенел у нее в ушах. Она должна это сделать – ради нее.

– Порез на вашей голове выглядит скорее как синяк, чем рана, – заметил Вернон, изучая ее лицо, когда убирал повязку и платок. – Но я уверен, что у вас сломан нос.

– Это не имеет значения, – просто ответила она. Ничего не имеет значения.

Он наморщил лоб.

– Пойдемте в самолет. Доктора проверят вас, прежде чем мы отправимся в Штаты. Мне очень жаль вашу сестру, – мягко сказал он, положив руку ей на спину, направляя ее к взлетной полосе. – Джеймсон рассказывал мне, как вы были близки.

Все в ней сжалось от того, что он использовал прошедшее время, но она продолжала идти, и вскоре они достигли взлетно-посадочной полосы, где их ждал переоборудованный бомбардировщик «Свобода», который, как она знала, использовался для переправки пилотов обратно в Америку.

Несколько офицеров в форме стояли у дверей, несомненно, изучая декларацию.

– Вот дерьмо, – пробормотал один из офицеров, пристально вглядываясь в ее лицо.

– Что случилось, О'Коннор? – огрызнулся Вернон. – Никогда не видел женщину, попавшую под воздушный налет?

– Простите, – пробормотал мужчина, отводя взгляд.

– Только не говорите мне, что этот ребенок будет плакать всю дорогу до Мэна, – пошутил один из янки, явно пытаясь разрядить неловкость.

– Этот ребенок, – сказал Вернон, указывая на Уильяма. – Уильям Вернон Стэнтон, мой внучатый племянник, и он может плакать всю дорогу, если захочет.

– Да, сэр, – мужчина снял фуражку перед Констанс и поднялся на борт.

– У вас есть все документы? – Вернон взглянул на ее сумочку – нет, на сумочку Скарлетт.

– Да, – прошептала она, чувствуя, как смещается гравитация.

«У вас такие же голубые глаза, как он описывал».

Вернон принял ее за Скарлетт. Они все так думали. Она открыла рот, чтобы поправить его, но ничего не вышло.

– Превосходно.

Последний оставшийся офицер открыл свою папку и посмотрел на Констанс и Вернона.

– Подполковник Стэнтон, – кивнув, сказал он, вычеркнув имя из списка. – Я не ожидал, что Уильям Стэнтон окажется таким юным, но он у меня в списке, – он проверил еще раз.

– Остается только...

«Защити его».

«Ценой своей жизни».

Она пообещала Скарлетт, и это было именно то, что она готова отдать – свою жизнь за жизнь Уильяма. Только Скарлетт могла поехать с ним, защитить его.

Она подняла подбородок, посадила Уильяма на бедро и дрожащими пальцами открыла сумочку, чтобы найти визу, которую упаковала утром. Поврежденное лицо было своего рода благословением. Она протянула бумаги офицеру, показав ему шрам на ладони, который соответствовал описанию. Затем она прижалась поцелуем ко лбу Уильяма и молча попросила у него прощения.

– Я Скарлетт Стэнтон.

Глава тридцать пятая

Джорджия

– О, Боже, – прошептала я, и последняя страница упала возле моих ног на пол. Мое дыхание сбилось, когда на бумагу упали слезы.

Бабушка не была Скарлетт... она была Констанс.

В ушах стоял гул, как будто шестеренки в моем мозгу вращались в четырехкратном размере, пытаясь обработать все это, понять смысл написанного ею.

Столько лет, а она не произнесла ни слова. Ни одного. Она унесла свой секрет в могилу, унесла в одиночестве. Или дедушка Брайан знал?

Я подняла выпавшую страницу, подложила ее в конец, а затем сунула обратно в конверт. Почему она не сказала мне? Почему сейчас, когда я не могу спросить?

На третьем конверте печать легко сломалась, и я чуть не порвала бумаги, торопясь их прочесть.

Моя дорогая Джорджия,

Ты ненавидишь меня? Я бы не стала тебя винить. Конечно, бывали дни, когда я ненавидела себя. Подписываясь ее именем, я чувствовала себя мошенницей. Но это письмо не для меня, а для тебя. Поэтому позволь мне ответить на очевидные вопросы.