Взрывной волной их занесло на садовую грядку, благодаря которой Уильям чудом уцелел. У нее болели ребра и ныла лодыжка, но, если не считать этих мелких неудобств, все было в порядке. Она с трудом села, прижимая Уильяма к груди, и испугалась, увидев кровь, медленно сочащуюся из раны на голени, но бросила на нее лишь беглый взгляд, когда ужас заполнил ее грудь, сменившись болью в ребрах.

Где была Констанс?

От здания, мимо которого они пробегали, осталась лишь груда обломков, и она закашлялась, когда легкие набрали больше грязи, чем воздуха.

– Констанс! – закричала она, охваченная паникой.

Железная ограда сада, в котором они оказались, была сломана, и сквозь щель между прутьями Скарлетт разглядела красный цвет.

Констанс.

Она с трудом поднялась на ноги, ее легкие и ребра протестующе сжались, когда она, пошатываясь, направилась к клочку ткани, в котором она узнала платье Констанс. Ее рука зацепилась за что-то, и она в замешательстве посмотрела вниз. Сумочка все еще висела у нее на руке, и она зацепилась ею за одну из железных перекладин. Она выдернула ее и, спотыкаясь, прошла еще несколько футов, прежде чем упала на колени перед Констанс, стараясь оградить Уильяма от тяжелых каменных плит, которые лежали вокруг его тети... Которые лежали на его тете.

Нет. Нет. Нет.

Бог не мог быть таким жестоким, не так ли? В горле Скарлетт зародился крик, а затем вырвался наружу, и она изо всех сил оттолкнула уродливый кусок каменной кладки с груди сестры.

Из ее тела, из ее души уходило тепло, когда она смотрела на покрытое пылью и кровью лицо Констанс.

– Нет! – закричала она. Это не могло закончиться так. Это не может быть судьбой Констанс.

Уильям начал плакать сильнее, словно тоже чувствовал, что свет в мире становится все тусклее.

Она схватила сестру за руку, но ответа не последовало.

Констанс была мертва.

Глава тридцать третья

Джорджия

Дорогая Скарлетт,

Выходи за меня замуж. Да, я серьезно. Да, я буду просить тебя снова и снова, пока ты не станешь моей женой. Прошло всего два дня с тех пор, как я покинул Миддл-Уоллоп, а я уже едва могу дышать – так сильно я по тебе скучаю. Я люблю тебя, Скарлетт, и это не та любовь, которая исчезает на расстоянии или со временем. Я твой и был твоим с того самого момента, как впервые посмотрел в твои глаза. Я буду твоим, сколько бы времени ни прошло, прежде чем я снова увижу твои глаза. Всегда.

Джеймсон

– Как думаешь, пятьдесят тысяч хватит на весь район? – спросила я, зажав телефон между ухом и очень болевшим плечом, пока делала заметки. Утром в спортзале я слишком усердно занималась, но, по крайней мере, не упала.

– Этого более чем достаточно! Спасибо! – воскликнул библиотекарь – мистер Белл.

– Не за что, – я ухмыльнулась. Это была лучшая часть моей работы. – Я отправлю чек сегодня же.

– Спасибо! – повторил мистер Белл.

Мы повесили трубки, и я открыла чековую книжку корпорации на следующем чистом чеке.

«Фонд Скарлетт Стэнтон по борьбе с неграмотностью».

Я провела пальцем по шрифту, затем заполнила чек, на этот раз для школьного округа в Айдахо.

Правила были просты: школы, которым нужны книги, получают деньги на книги.

Бабушке бы это понравилось.

Я поставила дату на чеке – первое марта, затем запечатала его в конверт и договорилась о доставке с ночным курьером.

Вот так. Готово. Теперь я могу заняться студией.

Когда я открыла верхний ящик, в нем покатилась ручка с логотипом «Нью-Йорк Метс», и мое сердце снова, как и каждый день, сжалось. Ручка Ноа.

Потому что почти три месяца это был не только бабушкин стол – или мой, но и Ноа. И поскольку, выбросив ручку, этот факт не изменился бы, я положила чековую книжку в ящик и снова закрыла его.

Ручка была самым маленьким напоминанием.

Он был везде, куда бы я ни посмотрела. Я видела наши танцы в гостиной каждый раз, когда видела патефон, слышала низкий тембр его голоса каждый раз, когда осмеливалась зайти в оранжерею. Он был на моей кухне, готовил мне чай. На моей подъездной дорожке, целуя меня до потери равновесия. В моей спальне, занимаясь со мной любовью. Он был в этом самом кабинете и признавался, что солгал.

Я глубоко вдохнула, но не стала прогонять боль. Чувствовать ее было единственным способом справиться с ней. Иначе я превратилась бы в ту же оболочку, которой была после расставания с Демианом.

В дверь позвонили, и я понесла конверт в холл, но когда открыла дверь, с другой стороны стоял не курьер.

Я моргнула в полном недоумении.

– Разве ты не пригласишь меня войти? – спросил Демиан, протягивая мне букет. – С седьмой годовщиной, дорогая.

Я мысленно оценила возможность захлопнуть дверь перед его носом и удовлетворение от того, что точно знаю, зачем он здесь, и выбрала последнее: отступила назад, чтобы впустить его, а затем захлопнула дверь, когда по моей коже пронесся холодный ветерок.