— Манипуляция? — повторяет он, его голос повышается от недоверия. — Ты правда думаешь, что я позволил посадить себя и копался в деле об убийстве твоих родителей, просто чтобы заморочить тебе голову? — Его руки опускаются и сжимаются в кулаки, пока он смотрит на меня, его ярость ощущается почти физически. — Если ты действительно в это веришь, Женева, тогда ты, блядь, просто бредишь.

Моя грудь вздымается, дыхание неровное, но я отказываюсь отступать.

— Это ты бредишь, если думаешь, что я буду стоять здесь и признаваться в чем-то, что не является правдой, — говорю я, мой голос дрожит. — Ты не любишь меня, Призрак. Ты не можешь. И я…

— Не смей, — рычит он, обрывая меня, делая шаг вперед с такой дикой энергией, что мои колени подкашиваются. — Не смей, блядь, заканчивать это предложение.

Напряжение между нами сгущается до предела — кажется, еще мгновение, и оно взорвется. Я отступаю, сердце колотится, но он тут же следует за мной, сокращая дистанцию, пока я не оказываюсь прижатой к стене, его высокая фигура заключает меня в клетку.

— Можешь продолжать лгать себе, — говорит он ровно, и каждое слово режет, как лезвие. — Можешь дальше отрицать то, что у тебя прямо перед глазами. Но не смей, блядь, стоять тут и утверждать, что я не знаю, что чувствую к тебе.

Мои губы приоткрываются, но я не издаю ни звука. Меня трясет, текут по лицу, пока Призрак атакует меня словами, безжалостными и непреклонными.

— Ты боишься, — говорит он, его голос смягчается ровно настолько, что ярость в глазах становится еще тревожнее. — Боишься, потому что знаешь, что я прав. Потому что ты тоже это чувствуешь, и тебя убивает необходимость признаться в этом.

— Я не чувствую… — шепчу я разбито. Но даже произнося это, я знаю, что это ложь. Слабая, пустая ложь.

Он с силой бьет ладонью в стену рядом с моей головой — звук гулко разносится в тишине. Я дергаюсь, но не могу отвести от него взгляд.

— Не чувствуешь? — его голос дрожит от ярости и чего-то неподдельно болезненного.

Слезы текут еще быстрее, и мне отчаянно хочется, чтобы он этого не видел. Чтобы не был здесь. Чтобы не смотрел, как я рассыпаюсь. Из-за него.

— Я, блядь, ненавижу это, — бормочет он, отступая, проводя рукой по лицу, будто пытаясь взять себя в руки. — Ненавижу, что ты делаешь со мной. Как заставляешь меня чувствовать, что я теряю контроль. Будто я, черт возьми, умру без тебя.

Дрожа всем телом я смотрю, как он отворачивается и уходит, оставляя меня прижатой к стене — разбитой и одинокой.

— Доминик Картер, — бросает он через плечо, не сбавляя шага. — Третий и последний человек, причастный к убийству твоих родителей. Теперь у меня больше нет причин морочить тебе голову.

Тишина после ухода Призрака давит. Я всё еще прижата к стене, тело дрожит, слезы продолжают течь. Мысли мечутся, пытаясь уложить всё, что он только что сказал, но буря, которую он оставил после себя, не утихает.

Доминик Картер.

Мне требуется несколько секунд, чтобы осознать вес того, что сделал Призрак. Он дал мне имя — последнюю деталь в деле об убийстве моих родителей. Последнюю нить, связывающую меня с ним. И, назвав имя, Призрак перерезал её.

Теперь у меня больше нет причин морочить тебе голову.

Живот скручивает, когда смысл его слов доходит до меня. Это было не просто заявление — это было завершение. Призрак отдал мне единственный рычаг, который у него оставался, потому что он со мной покончил. Впервые с момента нашей первой встречи именно он ушел.

Я сползаю по стене вниз, ноги подкашиваются, тело сжимается в комок, когда новая волна горя накрывает с головой. Разве не этого я хотела? Чтобы он отпустил меня? Забрал с собой свой хаос, свою одержимость и оставил мне мою аккуратно выстроенную, безопасную жизнь?

Так почему же ощущение такое, будто меня выпотрошили?

Я прижимаю ладони к лицу, пытаясь выровнять дыхание. Его боль была очевидной, его ярость — почти осязаемой, но дело было не только в них. Это был не просто гнев. Это была агония.

Из-за того, что я отвергла его.

Осознание выбивает воздух из легких. Я так долго сопротивлялась ему, отрицала, отказывалась признать то, что между нами происходит. Но Призрак раскусил мой блеф. И теперь он ушел.

Не из-за отсутствия чувств, а потому что я отказалась признавать свои.

Я обхватываю колени руками, пытаясь удержать воедино то, что он во мне разломал. В голове снова и снова прокручиваются его слова, его признание, то, как он смотрел на меня, будто я — единственное, что удерживает его в этом мире. Но теперь он сам оборвал эту связь со мной.

И с тем, что осталось от его человечности.

Мысли начинают метаться, уносясь туда, куда мне не хочется заглядывать. Как психолог я хорошо понимаю, что это значит. Для такого, как Призрак — для того, кто живет контролем, кто выстроил свою личность на власти и манипуляции, — подобный отказ не проходит бесследно. Это не то, от чего можно легко оправиться.