Когда дыхание наконец выравнивается, я поднимаю взгляд. Призрак смотрит на меня сверху вниз, выражение его лица непроницаемо. Щеки заливает жар. Он понял, что я кончила, пока сосала ему?

Он вынимает член из моего рта, сопровождая действие резким стоном. Его рука соскальзывает с моего затылка, и я, обессиленная и ошеломленная, прислоняюсь к его бедру, пока он застегивает брюки.

Призрак обхватывает мою щеку, поглаживая большим пальцем разгоряченную кожу.

— Посмотри на себя, — мурлычет он темным, низким голосом. — Рассыпалась, а я тебя даже не трахнул. Вот почему я одержим тобой с того дня на кладбище. Вот почему я чувствую то, что не должно быть возможным.

44. Женева

Я моргаю, глядя на Призрака.

— Кладбище?

Его губы изгибаются в хищной усмешке, но глаза горят чем-то более глубоким.

— Думаешь, я не знаю, что произошло год назад? — он снова проводит большим пальцем по моей щеке; прикосновение одновременно успокаивает и сводит с ума. — Думаешь, меня там не было — когда ты сходила с ума самым великолепным образом из всех, что я когда-либо видел?

У меня перехватывает дыхание, грудь сжимается, когда смысл его слов доходит до меня.

— Ты… ты видел это?

Он тихо усмехается.

— Видел? Женева, я это чувствовал. — Его взгляд темнеет, жар в глазах почти обжигает. — Ты была воплощенным хаосом. Размахивала битой так, словно пыталась уничтожить весь мир. И на мгновение я решил, что у тебя получится.

Я качаю головой, воспоминание накрывает меня волной. Разбитое стекло. Расщепленное дерево. Грубая, нефильтрованная ярость, которая поглотила меня в тот день.

— Я горевала, — шепчу. — Я была сама не своя.

— О, ты была как раз самой собой. Ты не пряталась за маской. Не была собранной доктор Эндрюс — той, у которой всегда есть ответы. Ты была настоящей. И это была самая, блядь, красивая вещь, которую я когда-либо видел. Совершенство в человеческой форме.

Я пытаюсь отстраниться, но его ладонь на моём лице сжимается ровно настолько, чтобы удержать меня на месте.

— Почему ты был там? — спрашиваю я дрожащим голосом.

Его улыбка гаснет.

— Ты не единственная, кто горевал. — Он резко выдыхает, словно это признание дается ему дорого. — В тот вечер я не ожидал увидеть кого-то еще. А потом увидел тебя.

— Я не знала, что там был кто-то.

— Ты бы и не заметила, — говорит он. — Тебя целиком поглотили горе и злость. Я не мог отвести взгляд.

— Почему? — огрызаюсь я. — Ты наслаждался моей болью? Или это была какая-то другая долбанутая причина?

Призрак наклоняется и хватает меня за плечи, заставляя встать. Когда мы оказываются лицом к лицу, он говорит:

— Потому что ты была тем, что мне нужно было увидеть, даже если я этого не осознавал. Смотреть на тебя тогда… было всё равно что заглянуть в зеркало и увидеть себя в другом человеке. Словно в тебе была часть моей души.

Сердце сбивается с ритма.

— И это… породило твою одержимость?

— Это привязало меня к тебе, — поправляет он твердо. — К тому, что есть в тебе и совпадает с теми частями меня, которые, как я думал, никто больше не сможет понять. — Призрак поднимает руку и проводит пальцами по моей шее, оставляя за собой полосу жара. — Вот почему ты не можешь мне лгать. Я должен знать, что ты меня понимаешь. Что ты что-то чувствуешь ко мне.

Слезы жгут в уголках глаз, воспоминание о той ночи сталкивается с тяжестью его признания.

— Я больше ничего не понимаю, — голос ломается. — Не делай этого со мной.

— Чего именно? Не заставлять тебя увидеть правду? — спрашивает он.

Моё дыхание становится поверхностным, пока я пытаюсь побороть желание сдаться.

— Ты не понимаешь, что говоришь, — шепчу я. — Ты не можешь чувствовать…

— Не смей, блядь, говорить мне, что я могу или не могу чувствовать. Я провел всю жизнь, думая, что не способен на связь, на… это. — Он жестом указывает между нами. — А потом я увидел тебя, Женева. Я увидел тебя, и внутри меня будто что-то ожило. Чувство, о существовании которого я даже не подозревал.

— Не перекладывай на меня ответственность за всё.

— Я не перекладываю, — его голос смягчается. — Но ты — часть этого. Часть меня. И ты это тоже чувствуешь. Всё, чего я хочу, — чтобы ты призналась.

Я качаю головой, мои слезы размывают его образ.

— Ты не понимаешь, о чем просишь.

— Понимаю, — отвечает он. — Я прошу тебя перестать убегать. Перестать лгать. Перестать притворяться, будто ты не чувствуешь нашу связь так же сильно, как и я.

Я снова лихорадочно качаю головой, будто одного отрицания хватит, чтобы отменить то, что между нами происходит.

— Я ничего к тебе не чувствую, — говорю, но голос предательски дрожит. — Что бы ты себе ни придумал, это не по-настоящему. Это манипуляция.

Его челюсть сжимается. Я успеваю заметить вспышку боли в его глазах, прежде чем она сменяется чем-то жестоким и опасным. Он проводит рукой по волосам, и с губ срывается горький смешок.