Я почувствовал лёгкое головокружение — от осознания, что она сидит у меня на кровати. Не неприятное, нет, скорее волнующее. В воображении промелькнуло, как я опускаюсь перед ней на колени, скользя ладонями по её бёдрам и утыкаясь лицом в мягкую кожу её живота. Мэгги подняла на меня глаза, словно ища подтверждения своим словам. Я лишь пожал плечами. Она чуть наклонила голову.

— Не согласен?

Я выдохнул и сел рядом, наши колени соприкоснулись. Достав телефон, я набрал:

Она не самая большая моя фанатка.

Она взяла телефон, задержавшись взглядом на экране дольше обычного, а я воспользовался моментом, чтобы просто смотреть на неё. Стефани, возможно, была красива, но Мэгги — прекрасна. Изящный изгиб носа, мягкая линия губ, волосы цвета осеннего янтаря. В ней было что-то особенное, неуловимое. Я никогда не встречал никого, кто вызывал бы во мне столько эмоций. Её присутствие просто… успокаивало. И в то же время в ней была хрупкость, что-то нежное и уязвимое, пробуждающее во мне желание защищать её любой ценой.

— Она тебя не любит? Почему? — удивилась она, в голосе прозвучало неподдельное недоумение, будто она просто не могла представить, чтобы кто-то мог не любить меня. И это только усилило мою нежность к ней. Я был немного зависим от того, каким она меня видела.

Передавая мне телефон обратно, её прохладные пальцы коснулись моих.

Не знаю, — написал я и протянул ей экран.

Прочитав, она сказала: — А почему бы тебе не спросить у Риса? Может, она просто стесняется. Иногда застенчивость кажется неприязнью.

Я покачал головой. Стефани не была застенчивой. Я видел, как она общается с другими сотрудниками в отеле, и прекрасно знал, что дело не в этом. И рассказывать Рису о её странности при мне я тоже не собирался — он любил эту женщину, и я не хотел вызывать проблемы в их отношениях. Если честно, мне просто нужно было перестать об этом думать. Не всем суждено ладить с партнёрами своих родственников. Это не конец света. Я достаточно сильный, чтобы вынести общество человека, которому особо не нравлюсь.

Чтобы сменить тему, я поднялся и достал с письменного стола тонкую папку со своими рисунками. Когда я принёс её и отдал Мэгги, на её лице вспыхнуло любопытство.

— Вау, какие красивые, — сказала она, листая страницы. — Ты очень талантлив.

От её похвалы в груди разлилось чувство гордости. Она рассматривала эскиз ворона, сидящего на крыше соседнего сарая. По телу пробежала волна удовольствия. Почему её слова действовали на меня сильнее, чем похвала кого угодно другого? Я не мог этого объяснить.

Она подняла взгляд: — Ты рисуешь только птиц?

— В основном, — показал я жестами.

— В большинстве случаев? Это ты сказал? — уточнила она, и я улыбнулся, кивая.

Мэгги улыбнулась в ответ.

— Каждый раз, когда я понимаю хоть что-то из языка жестов, это такое волнение. Я спросила у своей учительницы по грамоте, Хейзел, можно ли мне его выучить. Она сказала, что есть такие курсы, но посоветовала сначала подтянуть чтение и письмо — не стоит перегружать себя. — Она усмехнулась, смутившись. — Наверное, я просто слишком хочу уметь говорить с тобой.

Я встретил её взгляд, чувствуя, как внутри поднимается сильное, почти невыносимое чувство. Никто, кроме семьи и Найджела, никогда не пытался выучить язык жестов специально ради меня. Брат Эмер был глухим, поэтому она уже владела им — вот почему мы когда-то так сблизились.

Мэгги вздохнула и снова посмотрела на рисунки. — Ты используешь уголь, а потом раскрашиваешь акварелью?

Я кивнул.

— Очень необычный стиль. Я работаю у художника, Алана Коула. Слышал о нём?

Я снова кивнул. Алан Коул — известный ирландский живописец. Кажется, он тоже учился в художественном колледже, хотя, в отличие от меня, не бросил учёбу на последнем курсе.

— Он, кажется, пишет в основном маслом, но у него есть грантовая программа для молодых художников. Я могла бы показать ему твои работы.

Я покачал головой.

— Нет? Тебе неинтересно? — удивилась она. Я кивнул. — Почему?

Я тяжело выдохнул и отвёл взгляд к окну — сожаление и неловкость пронзили меня.

— Полагаю, долгая история? — мягко спросила Мэгги, и я кивнул. Её глаза потеплели. — Ну, может, расскажешь как-нибудь потом. А если передумаешь насчёт Алана, просто скажи.

Она снова погрузилась в мои рисунки, а я пытался не замечать, как боль сжимает грудь. Когда-то я больше всего на свете хотел быть художником — человеком, который зарабатывает своим искусством. Но всё изменилось, когда маме диагностировали рак. Я тогда учился на последнем курсе, и её болезнь перевернула нашу жизнь. Я полностью потерял способность творить. Источник внутри иссяк. Лишь пару лет назад вдохновение вернулось, но теперь я рисовал только ради самого процесса, не ради признания.