— Джен будет в ярости, — наконец говорит он, — придётся выкинуть его с тура и искать нового клавишника, когда до конца осталась всего неделя.

Фары выхватывают из темноты особенно тёмный участок шоссе, и я прищуриваюсь, стараясь следить за дорогой.

— Всё так быстро закончилось, — тихо говорю я.

— Вот почему ты была не в женском туалете?

Лучше признаться в этом, говорю я себе, чем в том, что у меня случилась нервная истерика из-за его бывшей — той, что разбила ему сердце так сильно, что он чуть не заплакал на нашем втором свидании. Но вслух я только говорю:

— Просто нужно было подышать.

— Клем.

Я вдыхаю, как ребёнок перед первым уколом. Я справлюсь.

— Мне грустно, что всё заканчивается.

Ладонь Тома мягко скользит по моему бедру, и напряжение уходит из тела.

— Мне тоже, — говорит он.

— Но ты ничего не сказал.

— Разве не знала? Моя девочка немного ветреная.

Моя девочка. Моё тревожное сердце колотится так яростно, будто хочет вырваться наружу.

— Справедливо, — шепчу я.

— Но это не обязательно конец. Для нас, я имею в виду.

Но у меня нет сил на этот разговор сегодня. На то, чтобы объяснять, как он ошибается.

— Думаешь, когда-нибудь снова поедешь в тур?

Я замечаю знак Черри-Гроув и включаю поворотник. Несколько миль назад, когда Том решительно отверг идею ехать в больницу, я уже придумала этот план — и теперь не собираюсь трусить. От заборов к возвращениям домой — сегодня я вся из храбрости.

Том трёт подбородок.

— Я сказал Брэдли, что пока не готов подписываться на новый альбом. Что мне нужно время. Он отнёсся с пониманием. Сказал, чтобы я позвонил, когда разберусь, чего хочу дальше. Так что, может быть. Сейчас я куда более оптимистичен, чем раньше.

Я сверяюсь с указателями и понимаю, что успеваю задать ещё один вопрос, прежде чем воплощу свой план.

— А насчёт выпивки…

Белые зубы Тома мелькают в свете уличных фонарей. — А что с ней?

— Джен всегда так за тебя переживает. Но сегодня ты пил пиво.

Это не совсем вопрос, но он всё равно отвечает:

— Когда умер мой друг, тот, о котором я тебе рассказывал… — Том сжимает одну ладонь в другой, подбирая слова. Потом будто решает сменить тему. — Успех первого альбома пришёл вскоре после этого. Я чувствовал вину — и на первом туре натворил ошибок, пока не бросил пить. Джен беспокоится, что я сорвусь, потому что ей важно, чтобы я держал нужный образ. Но у меня всё хорошо уже давно. Было приятно выпить пинту с тобой и ребятами.

— Но ты позволил ей подумать, что сорвался. После Филадельфии.

— Иногда ей полезно немного испугаться.

Он уходит от ответа — ведь мы оба знаем, он сделал это ради меня.

— Поэтому ты ударил Грейсона? Потому что был пьян?

— Я не был пьян, — тихо отвечает он. И я знаю, что это правда. Его глаза ясны, голос — уверенный, звучный. Он не из тех, кого сваливает одна пинта.

— Ты ведь не любишь насилие, — говорю я, поворачивая на свою улицу.

— Нет, — отвечает он. — Не люблю.

Я глушу двигатель и глубоко вдыхаю. Разговор помог отвлечься от безумного решения, которое я приняла, но теперь, когда мы приехали, ладони потеют так же сильно, как лоб у Лайонела, когда он гоняет нас на саундчек.

— Думаю, нам стоит остаться здесь на ночь. Папарацци наверняка пасут автобус.

Том кивает. — Ладно. А где здесь?

Я делаю ещё один вдох, чтобы собраться.

— Это мой дом.

31

31

Не то чтобы я надеялась, что дом окажется пустым, но когда она распахивает дверь, вариантов хуже, чем тот, что я вижу перед собой, трудно придумать. На пороге стоит моя мама — вся в своём великолепии, сто семьдесят восемь сантиметров длинных ног, в коротких шортах, крошечной майке и мужской фланелевой рубашке поверх. Волосы собраны в высокий хвост — блестят, как будто она только что вышла из рекламы шампуня. Хуже всего не это, а то, что из дома орёт Фейт Хилл, и сквозь музыку доносятся голоса, подхватывающие припев и требующие, чтобы мама вернулась к игре. Звучит не страшно? А эти голоса — Майк и Бет.

Глаза мамы расширяются, отражая мои собственные — она, кажется, не меньше удивлена моим появлением, чем видом Тома: он возвышается над нами, с лицом, избитым как у гладиатора, и одеждой, пропитанной кровью.

— Мам, — начинаю я. — Это Том Холлоран.

— Можешь не объяснять, я догадалась, — выдавливает она.

— Рад знакомству, Диана, — говорит он своим тёплым голосом, который совершенно не сочетается с разбитым носом и синяком на пол-лица. — Я много о вас слышал. Самое приятное.

— Клементина Бэмби Кларк, — мама ставит руки на бёдра. — Ты появляешься у меня на пороге после полуночи, за рулём чужой машины, с рок-звездой под руку и вся в крови… Это ты так наверстываешь упущенное за примерное поведение в школе?

Том ухмыляется, прикусывая язык.

— Так ты, значит, Бэмби?

— Бонни, — фыркаю я. — Можно войти? У него сломан нос.