Грейсон выглядит не лучшим образом под резким светом стоянки. Он засовывает телефон в карман, лицо покрыто потом, взгляд мутный.

— Могла бы сказать то же самое, — отвечаю я, поднимаясь на ноги.

— Крепкие тут напитки.

— Похоже на то. — Когда он, пошатываясь, приближается, я спрашиваю: — Ты в порядке? Это было… тяжело. С Джен.

— Ага. — Его дыхание, пахнущее водкой, обдаёт мне лицо, и я понимаю, насколько он близко. — Надо было предугадать.

Я отступаю на шаг, чтобы не стошнило.

— На самом деле, — он разворачивается на пятках, — не в порядке.

Инстинкт помочь мгновенно гаснет из-за жесткости в его голосе. В нём звучит злость, капризная обида, как у зазнавшегося школьного хулигана, которому не дали желаемое. Я — миниатюрная блондинка, всю жизнь жившая почти в глуши. Это чувство я знаю слишком хорошо. Поэтому поворачиваюсь и быстро направляюсь обратно к бару.

Но Грейсон хватает меня за запястье с такой силой, что я не могу вырваться.

— Не хочешь узнать, почему я не в порядке, Клементина?

— Отпусти меня.

— Ему ведь всё достаётся, да? И будет доставаться дальше.

— Грейсон...

— Каждая фанатка, кричащая его имя каждую ночь, будто бежит к нему в объятия. Каждая статья. Каждое интервью. Каждая песня, которая просто появляется в его голове, целиком.

Я пытаюсь разжать его пальцы, но хватка железная.

— По крайней мере, мне доставались женщины. Но не ты. Я ведь никогда тебе не нравился, да?

— Я сказала, отпусти.

— Почему он должен получить и тебя тоже? Посмотри на меня и скажи — ты правда думаешь, что хоть одна женщина когда-нибудь говорила мне “нет”? Просто посмотри и скажи.

Сердце колотится так, что больно в груди. Мама научила меня бить кулаком, когда мне было девять. Я слежу, чтобы не поджать большой палец, и замахиваюсь, но он ловит вторую руку и прижимает меня к стене.

— Ударить меня собралась? — рявкает он. — Ты что, спятила?

— Ты мне больно делае...

— Наверное, да, если даёшь этому долговязому неудачнику тебя трахать. — Говорит это почти себе, но сжимает мои запястья ещё сильнее. Я пытаюсь вырваться, но лишь тяну его ближе. — Клементина, — выдыхает он, — я мог бы сделать тебе так хорошо...

Грейсона резко оттаскивают назад, прежде чем он успевает договорить. В дрожащем свете фонаря Том держит его за воротник, как котёнка за шкирку. Он нависает над ним. Я никогда не видела его таким злым.

— Что, чёрт возьми, с тобой не так?

Я едва успеваю вдохнуть, как Грейсон наносит удар. Его кулак попадает в цель с глухим треском, второй удар — влажный, хрустящий. Меня мутит. Но третий удар — от Тома, и он сбивает Грейсона с ног. Тот падает на асфальт, судорожно хватая ртом воздух, потом вскакивает и бросается снова. Я вскрикиваю, когда они врезаются в стену рядом со мной. Длинные руки Тома дают ему преимущество — резкий толчок, и Грейсон снова оказывается на земле. В этот раз Том прижимает его ногой к рёбрам, не давая подняться.

Кто-то кричит — и только через секунду я понимаю, что это я.

Грейсон поворачивается на бок, кашляя.

Том оборачивается ко мне — из носа у него течёт кровь, глаза блестят… тревогой. Он волнуется?

— Ты в порядке?

— Всё хорошо, — говорю я, хватая его за руку. — Всё хорошо. Твоё лицо...

Мои слова тонут в звуках приближающихся шагов.

— Здесь, — кто-то кричит. — Я слышал крики!

— Это его голос! — отзывается другой.

Щелчки затворов, вспышки, крики: «Холлоран! Холлоран!» Папарацци. Они уже здесь.

Я не думаю ни секунды.

— За мной!

Сжимая руку Тома, я бегу через парковку и сворачиваю в переулок рядом с Dime a Dozen. Семь или восемь фотографов несутся за нами, но мы не сбавляем шаг. Я не позволю, чтобы фотографии с его разбитым носом и окровавленными кулаками облетели интернет завтра утром. Весь этот кошмар — моя вина.

Но переулок упирается в сетчатый забор, и мы замираем.

— Чёрт.

Том быстро осматривает меня, потом ловко карабкается наверх и спрыгивает с другой стороны, словно это ничего не стоит.

— Твоя очередь, — говорит спокойно, даже с кровью, текущей по лицу.

— Я же в два раза ниже тебя. Сломаю ногу или ещё что-нибудь.

— Думаешь, я позволю, чтобы с тобой что-то случилось?

Он абсолютно серьёзен. И времени спорить нет. Я цепляюсь за дрожащий металл, карабкаюсь вверх не так быстро, как он, и перекидываю одну ногу через верх, потом другую. Всё тело дрожит. Забор кажется гораздо выше, чем снизу.

— Я поймаю, — говорит он, раскрыв руки.

И я не думаю ни секунды. Просто отпускаю — и падаю прямо в его объятия. Он даже не выдыхает.

Мои руки всё ещё дрожат на его шее, когда он аккуратно и медленно отпускает меня. На мгновение мы вдыхаем один и тот же воздух. Я ощущаю запах крови на его лице и чистого мыла на коже. Даже с разбитым носом он настолько нелепо привлекателен, что мне хочется облизать его до чиста.

Потом стая нас находит. — Там!