И хотя я только что выступала перед тысячами людей, лицо заливает жар. Может, потому что я ужасно устала и понимаю — сейчас я не в лучшей форме. А может, потому что после выступления Холлорана я им слегка запугана. В любом случае, я чувствую, как тёплый липкий румянец сползает вниз по шее. Пытаюсь сглотнуть — и почему-то не получается, выходит неловкий кашель.

— Клементина, — говорит Коннор, поворачивая меня за плечо. — Это Холлоран.

Когда я оборачиваюсь, то оказываюсь нос к носу… точнее, с рядом пуговиц на широкой груди. Я задираю голову.

И выше. Ещё выше.

Пока мой взгляд не встречает его глаза. Самый насыщенный зелёный цвет на земле. Зелень дремучего леса, нетронутого человеком.

— Привет, — говорит он спокойно, чуть кивая. — Добро пожаловать.

Его голос — мягкий, как безоблачная ночь, но в нём есть глубина, будто под поверхностью гремит гром. У него длинный мужественный нос, густые брови, сильная челюсть, прикрытая аккуратной короткой бородой. По нему видно: стоит не побриться хотя бы день — и он бы выглядел как викинг.

— Привет, — отвечаю я и резко протягиваю руку, как будто он менеджер из торгового центра с галстуком на прищепке. — Я Клементина.

— Слышал, — коротко кивает он.

Точно. Ведь Коннор только что произнёс моё имя.

— Вы были невероятны на сцене, — говорю я.

Он чуть морщится. — Спасибо.

— И публика! Они вас обожают. Вы для них будто бог какой-то.

— Спасибо, правда.

— А ваш голос, он просто… — не могу остановиться. — Этот переход в “Harbinger of”…

— Извини, Клементина, — перебивает он, затем, будто пожалев, сжимает губы. — Я, пожалуй, остановлю тебя на этом. Извини, мне нужно отойти.

— Конечно, — пытаюсь сказать, но он уже уходит, проходя мимо и поднимаясь в автобус.

О.

Лицо снова заливает жар, теперь уже от стыда. Почему я повела себя как фанатка? Я ведь профессионал.

Нет, не профессионал, — поправляет мозг. — Ты двадцатичетырёхлетняя официантка из глухомани.

— Не бери в голову, — говорит Коннор, доставая пачку Marlboro из заднего кармана и шлёпая ею по ладони. — Он просто выжат и хочет покурить.

— Конечно. Всё нормально. — Я улыбаюсь как можно шире, чтобы показать, насколько всё нормально. Я здесь, чтобы работать и обеспечивать маму и себя. Мне не нужно дружить с Холлораном.

Коннор отвечает хитрой улыбкой, показывая пирсинг над передними зубами.

— Отлично, — говорит он и поднимается в автобус.

Мне нужен всего один глубокий вдох тёплого ночного воздуха, чтобы стряхнуть странное напряжение, повисшее после разговора с Холлораном, прежде чем проведу шесть часов в одном автобусе с ним. Уговариваю себя, что смущаться нечего.

— Совет на будущее, — протягивает Грейсон, подходя ко мне и кладя руку на плечо. — Он щепетилен насчёт своих песен.

Волосы Грейсона мокрые от пота и зачёсаны назад, рубашка застёгнута неправильно, а на шее и в складках его украшений размазана помада. Он успел с кем-то позажиматься? Шоу закончилось всего полчаса назад.

Я делаю шаг в сторону, чтобы его рука соскользнула с моего плеча. — Что ты имеешь в виду?

— Не важно. У тебя такой голос, что, кроме него, никто не заметил, что ты пропустила вступления в “If Not for My Baby”.

Он что, подкалывает меня? Вдруг мне перестаёт нравиться его злодейская красота.

— Я не пропускала вступления.

Грейсон подмигивает. — Конечно, нет.

Мне впервые в жизни хочется превратиться в цикаду и застрекотать где-нибудь в кустах. Жаль, что здесь нет мамы — она бы знала, как меня успокоить. Как я могла испортить своё первое выступление? И ещё соврала, как обиженная дурочка?

А с Холлораном… почему всё было таким… таким...

— Клементина!

Я выныриваю из оцепенения и вижу, как Лайонел высовывается из окна автобуса:

— Ты сегодня вообще собираешься ехать? Не то чтобы до Нового Орлеана шесть часов… О, погоди! Так ведь действительно шесть!

Чёрт. Сегодня у меня не получается буквально ничего. Я быстро взбегаю по ступенькам автобуса, пока не натворила ещё глупостей.

Гастрольный автобус Холлорана — это совсем не тот «Грейхаунд», на котором я сюда приехала. Передняя часть — словно лаунж-зона, с бежевыми кожаными сиденьями по обе стороны и блестящим деревянным полом. Группа — кроме, конечно, отсутствующего Холлорана — сидит за столом посередине, жуя жирный китайский фастфуд и запивая ледяным пивом. Из колонок играет какой-то фанковый хаус, а у меня урчит живот от божественного запаха чеснока и глутамата.

— Сюда, — торопливо говорит Лайонел, проводя меня мимо Молли, которая снимает свои лакированные туфли на платформе и суёт вспотевшие ноги Питу в лицо, пока тот делает вид, что возмущён. Мы проходим мимо крохотной кухни с кофемашиной, кружками, батончиками и пакетиками с хлопьями на утро.

Дальше — узкий коридор, по обе стороны которого тянутся короткие серые занавески.

— Вот твоя койка, — объявляет Лайонел и отдёргивает одну из занавесок между двумя другими. К моему ужасу, внутри крошечная кровать. Три яруса с каждой стороны коридора — прямо как в морге.