— Господин Шаховский, — Александр поднялся со стула. Я заметила, как изменилось его лицо. Из сочувствующего барина за какой-то миг он превратился в жесткого помещика. Спина выпрямилась, подбородок чуть приподнялся.

Маска ледяная. Взгляд такой острый сделался. Посчастливилось мне, что на меня он так не глядел. Даже директор в моем НИИ, когда нас за срыв проекта распекал, так не умел смотреть. Аж холодом по хребту.

Впрочем, на господина Шаховского это не возымело особого эффекта. Он стянул с рук перчатки из тонкой лайковой кожи и демонстративно-лениво протянул моему барину руку. Перстень с крупным рубином сверкнул на его указательном пальце. Тот пожал в ответ, но мне показалось, что длилось это рукопожатие чуточку дольше, чем должно.

Будто силой мерялись или терпением.

— Значит это правда, — продолжил господин Шаховский своим тяжелым голосом. Словно брезгует слова произносить, чеканит их, как монеты.

— Что именно? — в тон ему отозвался барин, выгнув черную бровь.

— Блудный сын вернулся в отчий дом, — губы его скривились в подобии улыбки, обнажив безупречно белые зубы. Он смерил взглядом Александра Николаевича. Этак с головы до пят прошелся и обратно, задержавшись на расстегнутом жилете и свободно свисающем шейном платке. — Я полагал, что губернией будет заниматься ваша маменька. Или вы наконец наигрались в революционера и решили вспомнить о своих обязанностях?

— Маменька приняла решение остаться в Петербурге. Там ей климат больше по нраву, — Александр Николаевич улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Что же до моих… игр. Позвольте спросить, что так обеспокоило вас в моем появлении? Разве не вы всегда говорили, что душам потребна твердая мужская рука? Или вы свои слова на уездных собраниях забыли?

Шаховский хмыкнул.

— Мне лишь любопытно, как долго продлится ваш... визит в родовое гнездо. Помнится, в прошлый раз вы задержались всего на три недели, прежде чем снова умчаться в столицу к своим... друзьям.

Тут приказчик заметил мою скромную персону, все еще жмущуюся к стене и едва ль не с открытым ртом внимающую барской перепалке. Резким, каким-то даже конвульсивным кивком он указал мне на дверь. Глаза его, испуганные, красноречиво кричали: "Беги, дура! Не видишь — господа промеж собой дела решают!"

Я поспешно отвесила еще один поклон, хотя на меня уже никто не смотрел, и юркнула за дверь. От греха подальше. Последнее, что услышала, как Александр Николаевич вполголоса произнес:

— А может быть, Дмитрий Павлович, на этот раз я вернулся навсегда… У вас это вызывает особые чувства?

Глава 3.2

Семен Терентьевич остался возле кабинета. Видать опасаясь, к чему сей увлекательный разговор может привести.

У меня ж вовсе сложилось ощущение, что встретились два льва. Один молодой и резвый, а другой постарше и более матерый. Впрочем, судя по выправке Александра Николаевича, он приезду этого Шаховского даже не шибко удивился. И уж точно не испугался.

Кто ж он такой? Сосед быть может? Точно из барей.

Пока размышляла обо всем, уже и к выходу подошла, но тут снова до меня донесся аромат чая из раскрытых дверей, что вели в анфиладу. Да, я бы сейчас от чашечки не отказалась. Вряд ли ведь у крестьянки обычной подобное водится.

Впрочем, положение свое я понимала, потому продолжила путь к выходу, как вдруг с той же стороны послышался и детский вскрик.

Я вздрогнула, оглянулась. Ребенок заплакал, но я не слышала, что-то кто-то пытался его успокоить или еще какой-то суеты положенной.

Оглянувшись, я убедилась, что кроме меня никого здесь. Ох, ну была-не была. Я шагнула в сторону раскрытой двери. Я миновала гостиную с позолоченной мебелью и зеркалами в пышных рамах, затем небольшую библиотеку, где книги в кожаных переплетах строго выстроились на дубовых полках, и оказалась в уютной чайной комнате с окнами в сад.

Небольшая гостиная в пастельных тонах, в центре — стол, накрытый к чаю. И возле него стоит девочка лет семи. Волосики светлые, локоны тугие держат атласные ленты. Одета она была в батистовом платье цвета бледной сирени с вышитым воротничком и манжетами, в туфельках из сафьяновой кожи с перламутровыми пряжками, те так и поблескивали солнечными зайчиками. Настоящая фарфоровая куколка.

Ну, вернее почти. Она-то и ревела, да так, что уже вся покраснела.

— Что с вами случилось? — поспешила я к ней с явным беспокойством.

Она приоткрыла глаза и указала на подол платья. Тот был мокрый, похоже, девочка вылила на себя чай?

— Обожглась? — я тут же потрогала ткань. Горячая. Малышка кивнула.

И где, спрашивает, все мамки-няньки? Почему ребенок один с кипятком возится?

Не тратя больше врямя, я задрала ей подол и осмотрела коленки. Машинально оценила ожог как поверхностный, первой степени. При испытаниях новых производственных линий чего только у нас в НИИ не случалось, уж насмотрелась.

Кожа у нее уже покраснела, но выглядело все не так страшно, как могло бы. Подол платья-то многослойный. Пока пропиталось, уже и остыть успело.