Но даже когда Джон так явно жаждал этого, Роза знала, что рождение Торина глубоко повлияло и на него. Его жестокая, сокрушительная сила была так далеко за пределами его контроля, за пределами любой заботы, нежности или владения, которые он мог дать. И Роза никогда прежде не видела его таким, каким он был в тот день: плачущим, даже когда отчаянно пытался это скрыть, говорящим ей яростные слова утешения, держащим её кричащее тело в своих дрожащих руках, и рычащим на Эфтерара, на своих братьев, на своих предков, на весь мир, пока его слова не стихли в сломанные хрипы и тишину.
— Тише, Джон-Ка, — пробормотала теперь Роза, голос её был лёгким, успокаивающим. — Ничто из этого ничуть не повредит нашему сыну, и ты это знаешь. И чем счастливее я, тем счастливее будет он. А вторые роды орчонка почти всегда легче первых. Правда?
Джон не мог возразить ни на один из этих пунктов, к счастью, — все они были утверждениями из руководства по рождению орчонка, которое и вправду оказалось очень точным на сегодняшний день, — и вместо этого он всё моргал на живот Розы и прижимал к нему мягкие, сладкие поцелуи. Медленно переходя к тому месту, где он проколол ей бедро, его язык тихо, осторожно, благоговейно проводил по разорванной коже.
— Это оставит шрам, питомица, если ты не пойдёшь к Эфтерару сейчас, — сказал он, наконец снова отстраняясь, взгляд его внезапно стал далёким, непроницаемым. — Разве ты не пойдёшь?
Но Роза покачала головой, твёрдо и решительно, и, несмотря на всё беспокойство Джона, она видела ответную вспышку и в его глазах. Ту тёмную, порочную его сторону, которой нравилось оставлять на ней следы — и нравилось ещё больше, когда они говорили о каком-нибудь случае. Как следы когтей на её другом бедре, когда он впервые взял её в покоях наслаждений. Как следы укусов высоко на её бедре, заработанные в день, когда его сделали Жрецом. И как следы его рук на её груди — десять идеальных проколов, оставленных в ночь, когда он подарил ей кольцо перед другим жрецом, человеческим, и поклялся сделать её не только своей парой, но и своей женой.
— Мне нравится носить твои метки, — тихо прошептала сейчас Роза, ничуть не стыдясь. — Спасибо, милорд.
Она видела, как он сглотнул, видела, как голод вспыхнул в его глазах, — но затем взгляд его метнулся в сторону, и напряжение снова вернулось в его плечи. Немного, не то, что Роза заметила бы год назад, — и опять же то, на что потребовалось время и наблюдение, чтобы полностью понять. Джон уже не часто поддавался стыду или воспоминаниям о своём прошлом — но всё ещё были мгновения, когда он, казалось, с трудом мог просто быть, словно ему было неуютно или даже страшно в собственной шкуре. И этот момент — с обнажёнными шрамами, с распущенными волосами и с тем, что он шёл против всех своих инстинктов, чтобы обезопасить свою пару, а затем покорно подчинялся её желаниям, вместо того чтобы повелевать, — был, несомненно, одним из таких.
И потому Роза извернулась в своих путах — внезапно и достаточно сильно, что Джон мгновенно уступил, освободив её запястья и шею, и тут же принялся за свой обычный осмотр, проверяя, не повредил ли чего. А затем, хмурясь, он даже раздвинул ей губы, ища любые признаки боли или натёртости от кляпа, пока Роза послушно держала рот открытым и ждала, пока он не остался, казалось, удовлетворён.
Она не спорила, когда он снова потянулся за одеждой или когда быстро связал волосы. И вместо этого она нащупала книгу, которую он читал, — книгу, которую он в последнее время едва читал, между ней, и Торином, и его всё ещё постоянной работой, — и сунула её ему в руки. И хотя Джон заморгал на неё, он молча подчинился, устраиваясь откинуться на своё обычное место у стены койки, ноги вразброс, глаза опустились на раскрытую страницу.
Но между его раздвинутых ног он всё ещё был твёрд как камень, всё ещё оставлял влажные полосы на своих брюках, — и Роза скользнула вниз и снова его достала. Свернувшись своим голым, влажным, только что помеченным телом между бёдер своего лорда и втянув его набухший, сочащийся член глубоко в горло.
Она сосала его жадно, но беззвучно, глотая каждую каплю, которую он ей давал. Доказывая, что она хорошая, не мешающая, услужливая маленькая питомица, всецело в подчинении у своего лорда, своего жреца, своего господина. Ничуть не заботясь, если он полностью её игнорировал, если он продолжал переворачивать страницы своей книги с бесящей размеренностью, если он едва ли даже вздыхал, наполняя её рот горячей, густой сладостью.
Но он всё же не отстранился, и в какой-то момент запустил когти ей в волосы, так что Роза дососала его обратно до твёрдости и проделала всё снова. Пока он не наполнил её рот ещё одним залпом густого, восхитительного семени, и Роза услышала, как кто-то ещё вошёл в комнату, — но Джон не двинулся, не дрогнул, так что она просто продолжала сосать, забирая его глубоко. Служа своему лорду, как он желал, даже когда чувствовала, как всё больше его влаги стекает у неё между ног, спускаясь вниз и собираясь лужей на кровати под ней.
— Ach, брат, — сказал низкий голос Джона с совершенной, невозмутимой гладкостью. — Что-то не так? Как наш сын?
— О, знаешь, — раздался ироничный голос, голос Тристана. — Сейчас его балует вся Баутул. Хотя, я понимаю, он скоро начнёт капризничать, если не поест, так что не хотите ли, чтобы мы его покормили, или…?