Ему это нравилось, она знала, и ощущение его горячего, скользкого семени, изливающегося в неё, плавило всякую сознательную мысль, так что она лепетала и умоляла, выгибалась и подставлялась, всасывая каждую каплю — и затем закричала бессвязно, когда он наконец наклонился ближе, его твёрдая гладкая головка подёргивалась и содрогалась, словно пытаясь угнаться за своим семенем внутри. И когда она наконец коснулась её, поцеловала её, признала её, крик Розы прозвенел по комнате, всё её тело вопило и горело — прошу, милорд, прошу, трахни меня, прошу, прошу, прошу —
Он вошёл, как молот, как совершенный удар в самое сердце, и Роза выгнулась навстречу, втягивая его, принимая целиком. Чувствуя его силу и мощь, вклинившиеся так глубоко в неё, скрепляющие их вместе, делающие её такой полностью и целиком его, — и когда его горячее, потное, обнажённое тело рухнуло вниз, накрывая её, скрывая их в падении его шелковистых чёрных волос, стало даже лучше, весь мир сжимался в чистый, изысканный экстаз. Разлетаясь ярче и глубже, когда он начал вбиваться, колотя её чистой, пронзающей мощью своего огромного, лихорадочного орочьего члена.
И это было совершенно, совершенно, и ещё более — когда его
И это было совершенно, совершенно, и ещё более так, когда его голова склонилась — почти как будто сама собой — ища своё привычное место над её крагой, — и его зубы, глубоко вонзившиеся, заставили Розу снова закричать: всё её существо сжималось, вспыхивало, кричало в огне, язык её лорда сладко поглаживал, пока горло его жадно глотало, пока рука его царапала вниз по её щеке, вниз по боку — вся эта славная боль, и жар, и чистая, бодрящая тоска —
Его семя хлынуло в неё потоком, изливаясь из головки того восхитительного, будоражащего естества. Наполняя её, метя её, заявляя на неё права как на свою — и ответное освобождение Розы ощущалось как погребальный звон с небес, как безумная, топчущая экстаз волна, будто весь мир бешено раскачивался, вздымался и выкрикивал имя её господина. Джон-Ка. Её лорд. Её жрец. Её.
Правда этого взмывала и пела, отдаваясь глубоко в животе Розы, в её сердце. В основополагающую, всё ещё дрожащую реальность её лорда, прижатого к ней, его естества между её ног, его зубов в её шее, его когтей, глубоко вонзившихся и пронзающих кожу её бедра.
Но одна из славных вещей в укусе, узнала Роза, состояла в том, что он также притуплял боль. И когда её лорд медленно оторвал свой окровавленный рот от её шеи и затем поднял окровавленные когти, моргая на них, она почувствовала лишь тепло, самодовольство, удовлетворение.
— Helvíti, — простонал Джон, зажмурившись, даже когда его чёрный язык выскользнул, чтобы слизнуть капающую кровь. — Прости меня, питомица. Мне следовало быть осторожнее, а больше всего — когда ты в последнее время так утомлена. Ach.
Но Роза вскинула голову, потянувшись против цепочки своей краги ровно настолько, чтобы дотянуться до него. — Перестань, Джон-Ка, — пробормотала она, прижавшись долгим, горячим поцелуем к его губам, пробуя на вкус терпкую железную и солёную нотку. — Это было — она выдохнула, тяжело, довольно, безопасно, — всё, милорд. Спасибо.
Но она чувствовала его поднимающееся сопротивление, напряжение, проскальзывающее в его обнажённом теле против её. — Мне всё же следует отвести тебя к Эфтерару, — выдохнул он. — Мы должны убедиться, что ты —
Но Роза снова поцеловала его, откусив слова лёгким прикусом зубов. — Нет, — прошипела она ему. — И я с радостью буду спорить с тобой об этом, пока ты снова меня не накажешь, Джон-Ка. Мне это было нужно. И ты это знал, ты, прекрасный, коварный негодяй.
Он наконец целовал её в ответ — осторожно, обстоятельно, — и когда он отстранился, то выглядел очаровательно растерянным, неуверенным — и одновременно ошеломляюще, захватывающе прекрасным, полностью обнажённым перед комнатой, волосы стекали по плечам, мышцы блестели от пота. И когда он мягко вышел из неё, несмотря на потерю его — и немедленно нахлынувшую грязь, — это было даже прекраснее: его член всё ещё покачивался и капал белым, пока он моргал на неё теми ошеломлёнными глазами с длинными ресницами.
— Ach, но питомица, — начал он, хотя слова, казалось, сломались у него в горле, и он наклонился, чтобы мягко поцеловать живот Розы. Уже видимую округлость в нём, которая с каждым днём становилась всё вернее. С твёрдо данным обещанием Розы ему, миру, что если будет на то её воля, то никогда, никогда больше не будет последнего из Ка.