— Нет, но твоя цифровая подпись все еще находится в системе, — говорит он, и я пытаюсь понять, откуда ему это известно.
Когда сотрудник увольняется из компании, Эрестон Лэбс не удаляет его подписи окончательно. Они используют так называемое мягкое удаление: данные переносятся в отдельную таблицу базы данных, но продолжают существовать.
Когда предпринимается такая операция, как деактивация, необходим мой отпечаток пальца.
— Вот зачем я тебе нужна, — выдыхаю я, и это осознание тяжелым свинцовым шаром падает мне в живот. — Ты не можешь добавить новые подписи в систему, зато можешь использовать уже существующие. Но проблема в том, что останутся цифровые следы. Они узнают, что это была я.
Я стараюсь изложить ситуацию как можно спокойнее.
— Юлия подчистит за тобой. Никто не узнает, что это была ты, но мне нужен твой отпечаток для аутентификации и, что еще важнее, чтобы ты изменила нужные строки кода и это устройство у кое-кого перестало работать.
Боже, до чего же раздражает сходство их голосов. Если бы голос Макса не был более хриплым, словно он заядлый курильщик, я бы никогда не смогла их различить.
— Кто этот человек и почему он должен умереть? — спрашиваю я, потому что не настолько наивна.
Клиентура Эрестон Лэбс в основном состоит из довольно влиятельных людей с терминальными заболеваниями, так что этот человек все равно умрет. Просто именно я подпишу ему смертный приговор.
Не знаю почему, но в глубине души я чувствую, что у этого мужчины есть свои причины. Проблема в том, что во мне еще осталась крупица здравомыслия, и я не могу отключить это устройство, пока хотя бы не узнаю, почему он хочет смерти этого человека.
Если бы хоть на мгновение мне показалось, что Макс хочет убить невиновного, я бы послала его к черту. В своей жизни я приняла много плохих решений, но здесь проходит моя граница. Если он захочет убить меня, я ничего не смогу сделать. Но еще и это брать на свою совесть я не могу.
— Тот, кто уже много лет должен был гореть в аду, но, видимо, даже Сатана не хочет дышать с ним одним воздухом, — говорит он.
Я замечаю, как напрягается вена на его шее и сжимаются кулаки.
— Мне нужно больше, чем это.
В этот момент я вижу, как его демон обнажает клыки: он швыряет клавиатуру в стену и агрессивно направляется ко мне.
Его рука сжимает мое горло, и мне приходится снова и снова повторять про себя: Не Роман. Не Роман. Потому что я знаю, что мое подсознание сохранит эти образы и однажды снова покажет их мне.
— По-моему, я недостаточно ясно выразился, Луна. Это не просьба. Ты изменишь эти строки кода, даже если для этого мне придется засунуть тебе пистолет в глотку. Ясно? — заявляет он.
Ярость, исходящая от него, почти физически ощущается в воздухе.
— Я не стану убивать человека, пока ты не расскажешь мне, что он сделал, — с трудом выдавливаю я, учитывая, что его сжимающая мою шею рука почти не позволяет мне дышать.
— Максим, какого черта ты делаешь? — кричит женщина, которая, как я предполагаю, и есть Юлия.
Она подходит к нему и кладет руку ему на предплечье.
Удивительно наблюдать, как лава в его взгляде остывает. Словно на него вылили ведро ледяной воды. Реакция настолько сильная, что ощущается почти физически.
В следующую секунду Макс отпускает меня и делает несколько шагов назад.
— Мой приемный отец.
Вот какой ответ он мне дает, и хотя все еще злится из-за моего отказа, я замечаю в нем проблеск человечности. Не думаю, что он понимает, что показывает ее, но она есть — словно маленькое окно в углу темной комнаты. Я замечаю слабый свет где-то в глубине его взгляда.
Увидев, что я все еще не дала согласия, он опять начинает тяжело дышать через нос и направляется ко мне, но в этот момент Юлия становится между нами и берет разговор на себя.
— Этот человек торгует людьми, Луна. И под людьми я имею в виду пяти-шестилетних девочек, которых потом продают самым извращенным ублюдкам. Мальчиков, которых избивают и морят голодом, пока их душа не ломается окончательно и из них уже можно лепить все, что угодно.
Ее слова бьют меня сильнее, чем удар машины, потому что, подняв взгляд на Максима, я вдруг понимаю, каким образом этот человек стал его приемным отцом.
Все написано у него на лице.
Издевательства, насилие, боль, крики, которых никто не слышал.
И против моей воли глаза наполняются слезами. Я изо всех сил стараюсь сдержать их, потому что, хотя я не знаю этого мужчину, перед глазами появляется маленький черноволосый мальчик с серыми глазами, которого каждый день избивают и который каждый вечер плачет от голода.
— Мне не нужно... — начинает он угрожающим тоном.
— Почему ты сам этого не сделал? — перебиваю я вопросом, который не дает мне покоя.