При воспоминании грудь сжимается. Я почувствовала их еще раньше, чем заметила, — внутренняя охотница предупредила о ранимой добыче. От Монти исходило желание спрятаться, притвориться, слиться с окружающим миром, как мышь в подлеске. Тогда я сделала единственное, что пришло в голову. Хлопнула его по щекам.
— Интересно, есть ли причина, по которой он держит всех на расстоянии, — задумчиво произносит Брайони.
Затем отбрасывает эту мысль и снова улыбается с озорством.
— Но хуже всего в нем то, что он ненавидит танцевать. Как вообще можно ненавидеть танцы?
— Правда? — Приподнимаю брови. Об этом слышу впервые. — Полагаю, теперь понятно, почему танцует он так плохо.
Брайони снова останавливается.
— Он танцевал с тобой?
Киваю.
— Во время тура. На одном приеме я впервые танцевала на публике. Монти заявил, что один из партнеров распускал руки, и вмешался.
Взгляд Брайони становится оценивающим.
— Вот как?
— Я не знала, что он ненавидит танцы. Есть столько всего, чего я о нем не знаю.
— Напротив, — отвечает она, и губы снова изгибаются в проницательной улыбке. — Думаю, ты можешь знать его лучше любого из нас.
Несколько часов спустя я полностью растворяюсь в удовольствии от работы. Теперь я одна: Брайони, Анджела и Тилли давно ушли, и компанию мне составляют лишь альбом и холст. Мольберт я не взяла, поэтому холст лежит на полу поверх запасной скатерти. Вокруг разбросаны листы бумаги с зарисовками бального зала со всех возможных ракурсов. Выбрав лучший, я перенесла аккуратный набросок на бумагу. Теперь перевожу взгляд с рисунка на зал и представляю, какие краски использую, когда дома приступлю к живописи. Здесь — церулеум. Там — кобальт фиолетовый. Титановые белила с желтой охрой, чтобы передать сияние...
— Так и думал, что найду тебя здесь.
От голоса Монти я подпрыгиваю на месте. Не слышала, как он вошел, и не заметила, когда успел прислониться к ближайшей колонне.
Откладываю графитный карандаш и, повернувшись к нему на коленях, безуспешно пытаюсь разгладить измятую юбку. Наверное, стоило переодеться из дневного платья во что-нибудь более удобное, но после прибытия художественных принадлежностей мне не терпелось начать. А потом я вовсе забыла, во что одета, задрала юбку до колен и по пути измазала ее графитом. Впрочем, рядом с Монти нет причин смущаться. Особенно когда сейчас он выглядит не менее растрепанным.
Окидываю его взглядом. Волосы взъерошены сильнее обычного, шейного платка нет, жилет расстегнут, рубашка наполовину выбилась из брюк, ворот распахнут. Щеки раскраснелись, веки отяжелели. Он выглядит точь-в-точь как человек, только что выбравшийся из постели любовницы.
Постойте... а вдруг так и есть?
Может, мальчишник Торна все-таки оказался непристойным?
В груди что-то странно сжимается, а следом вспыхивает обжигающая злость.
Монти отталкивается от колонны и выпрямляется, нахмурив брови.
— Что это за сердитое личико? Расстроилась, что я не пришел раньше?
Моргаю и стараюсь вернуть невозмутимое выражение. Не осознавала, что чувства настолько написаны на лице.
— Какое личико? О чем ты?
Он неспешно приближается.
— Я пришел сразу после окончания вечеринки. Блядь, какая же это была морока. Понятия не имел, что звание шафера означает необходимость выполнять все приказы Торна. Я практически служил ему официантом и шутом. Поверишь, он заставил меня танцевать без рубашки на столе? Не то чтобы я никогда прежде этого не делал — именно поэтому Торн и настоял, — но впервые занимался подобным трезвым.
Злость тут же тает. Значит, вот почему он так растрепан? Раздевался ради друга?
Губы изгибаются в улыбке.
— Жаль, я этого не видела.
— Еще бы. Ты бы либо смеялась, либо наслаждалась каждой секундой, чтобы потом меня нарисовать. Скорее всего, и то, и другое.
— Но ты ведь не был обязан соглашаться? Мог отказаться. Не думаю, что обязанности шафера скреплены обязательной сделкой, даже если твой друг наполовину фейри.
Монти потирает затылок.
— Возможно. Но это были его мальчишник и свадебные выходные. Самое малое, что могу сделать, — выставить себя дураком и нелепо потанцевать.
Вспоминаю слова Брайони и как можно небрежнее спрашиваю:
— Но разве ты не ненавидишь танцы?
— Не особенно. Хотя это и танцем назвать сложно, я просто тряс задницей и... о-о-о.
Он кивает, и в глазах вспыхивает понимание.
— Брайони рассказала, да?
Виновато улыбаюсь.
— Разумеется, во время помолвки я сказал ей, что ненавижу танцы. Она их обожает, а мне было нужно, чтобы она возненавидела меня окончательно.
— Значит, ты не ненавидишь танцевать? Просто однажды мы с тобой танцевали, и мне было бы неловко узнать, что все это время тебе было неприятно...
Монти делает шаг вперед и протягивает мне руку.
— Идем.
Смотрю на раскрытую ладонь.
— Что?
— Просто возьми ее. Я покажу, насколько сильно ненавижу танцы.