— О, ты любишь крепкие словечки. Мило. Осторожнее, девочка. За такое они вполне могут тебя наказать, — предупреждает он.
— И как же они меня накажут? Запрут в грёбаной камере? — Последние слова я выкрикиваю.
— Они могут сделать кое-что похуже, — бормочет он. Что-то в его голосе заставляет меня повернуться. Глаза у него закрыты, одежда изорвана и давно износилась. Штаны стянуты потрёпанным шнурком, обуви нет. Совершенно седые волосы грязные и спутанные.
— Насколько хуже? — тихо спрашиваю.
Он приподнимается на локте, смотрит на меня и улыбается. Во всяком случае, думаю, что это улыбка, хотя выглядит она какой-то надломленной.
— Намного хуже. — Он касается головы, затем наклоняет её, чтобы я увидела большую проплешину на макушке. Его коричневая кожа зажила, но шрамы от ожогов остались: неровные, стянутые, они выделяются даже в тусклом свете.
Следы ожогов. Я уже видела такие. Когда я была младше, девочка примерно моего возраста прикоснулась к кастрюле с кипятком. После этого её кожа выглядела так же, как сейчас у него.
По спине пробегает дрожь от отвращения и страха.
— Звери, — цежу я.
— Да. Это королевство Шэдоу-Грейв, — отвечает он. — Гостеприимством здесь не славятся. Особенно по отношению к чужакам.
— Шэдоу-Грейв? — растерянно переспрашиваю я.
Он кивает и выпрямляется.
— Сколько ты уже сидишь в этой камере? — Мне страшно услышать ответ.
— Четыреста лет.
Я начинаю смеяться. Не может он сидеть здесь так долго. На глазах выступают слёзы, и я вытираю их. Потом несколько раз глубоко вдыхаю, пока смех не стихает и я не успокаиваюсь.
— Не может быть, — качаю головой, не веря ему.
— Может. Проклятый Король — настоящее зло, не сомневайся. Но чужаки сюда никогда не попадают. Так откуда ты? — Он поворачивается ко мне всем телом и смотрит с неподдельным вниманием.
— Из Плант-Сити, — отвечаю я. Хотя сейчас названиями почти никто не пользуется. Бабуля рассказывала о старом мире: города, залитые огнями, машины, повсюду люди. Теперь от всего этого почти ничего не осталось. Всё выдаётся по норме, и люди едва выживают.
— Тогда как ты сюда попала? В Шэдоу-Грейв не бывает гостей. Никогда.
Я не знаю, что ответить, поэтому отступаю от решётки и оглядываюсь в поисках выхода.
Чёрт! Как, мать его, мне отсюда выбраться?
— Не сбежишь ты, девочка. Лучше садись и расскажи свою историю. — Я слышу, как он вздыхает и ворочается на кровати.
— Я не могу здесь оставаться. У меня есть дела.
Никто не станет меня искать. У меня нет семьи, только Эрис.
— Ну, теперь уже нет, — смеётся он. — Прости, что приходится тебе это говорить, но отсюда почти никого не выпускают.
— Нет уж, такого не будет, — заявляю я. От отчаяния снова пытаюсь раздвинуть проклятые прутья. Безрезультатно. Я не выдерживаю и кричу от бессилия. Слышу, как сосед снова вздыхает, но он наконец перестаёт просить меня замолчать.
Добрый час я кричу, требуя, чтобы меня выпустили. В конце концов ноги подкашиваются, голос срывается, и я сдаюсь, оседая на пол.
— Прости, девочка. Это тупик.
— Я даже не знаю, где нахожусь, — шепчу дрожащим голосом. — И почему я здесь. Что происходит? Мне просто нужно понять, как проснуться.
Если только мне это удастся, всё будет хорошо.
Надеюсь.
Проходит два дня, и большую часть времени я кричу. Горло саднит, голос сорван, но я продолжу, пока совсем не лишусь голоса или пока кто-нибудь, мать их, не выпустит меня. Что случится раньше.
Раз в день стражник приносит поднос с едой и водой. И всё.
Я пытаюсь с ним заговорить, но он носит маску и избегает смотреть мне в глаза. Ставит поднос перед камерой, затем ногой проталкивает его через отверстие. Справлять нужду в яму в полу так же мучительно, как и унизительно: сосед из другой камеры при желании мог бы всё видеть. К счастью, он не смотрит и оставляет мне хотя бы немного уединения.
Ответов у меня по-прежнему нет.
Никаких объяснений.
А когда я засыпаю, мне ничего не снится.
Совсем ничего.
Даже чего-то смутного.
Впервые за долгое время мне хочется увидеть сон, потому что тишина в собственной голове почему-то ещё хуже.
— Шаги, девочка. Идут несколько человек. — Нервный голос соседа доносится из темноты.
Я узнала, что его зовут Серен. Больше он почти ничего не рассказал ни о себе, ни о том, почему оказался здесь. Но его общество не дало мне сойти с ума, хотя разговариваем мы не так уж много. Похоже, он очень долго выживал здесь в одиночку. Он говорил, что раньше рядом с ним содержались другие узники, но это было давным-давно.
Иногда стражники забывают о нём, и он по нескольку дней остаётся без еды и воды.
Надеюсь, меня не ждёт та же участь.
Не знаю, как он мог провести здесь четыреста лет, но после всего, что я увидела и пережила за последнюю неделю, я начинаю верить, что этот мир куда сложнее, чем я могла представить, живя в своём маленьком городке.