Торн коротко кивает и уходит предупредить смотрителя темницы, что скоро у него появится узница. Я остаюсь на таком расстоянии, чтобы видеть её, оставаясь незамеченным. Она продолжает швырять в Корвина вещи, пока тот пытается с ней заговорить. Наконец его терпение лопается. Он резко хватает её за запястье и одним рывком поднимает на ноги. Следующий предмет, который она собиралась бросить, падает на пол.
Корвин смотрит в мою сторону. Я лишь киваю, без слов разрешая продолжать. Но стоит ему снова повернуться к ней, как она со всей силы бьёт его коленом между ног. Раздаётся громкий стон. Глаза Корвина округляются, из лёгких разом вырывается воздух. На лице отчётливо отражаются потрясение и боль, он не может отдышаться.
Мы можем тренироваться, терпеть боль и закалять себя почти против чего угодно. Годы дисциплины делают наши тела сильными. Но удар коленом в пах? Он свалит любого мужчину.
Корвин с хрипом сгибается пополам. Лицо у него заливается яркой, унизительной краснотой.
Она ухмыляется. Именно ухмыляется. А потом бросается бежать.
Прямо ко мне.
Корвин выпрямляется дольше, чем следовало бы. К тому времени, как ему это удаётся, она уже в нескольких шагах от меня. Её глазам требуется мгновение, чтобы привыкнуть к темноте. Она резко останавливается, прижимает руку к груди и сердито смотрит на меня.
— Ты, — выдыхает она.
— Да, я.
— Отпусти меня домой, — требует. Голос дрожит от ярости, а не от страха.
— Кажется, ты не понимаешь, пряха судьбы. Не тебе решать, уходить отсюда или нет.
— Пряха судьбы? — Она качает головой. Брови сходятся к переносице, и растерянность сменяется раздражением. — Ты не можешь держать меня здесь.
Она упирает руки в бока и вызывающе вскидывает подбородок, словно предлагает мне попробовать.
— Могу, — отвечаю я, приближаясь. Пальцы невольно подрагивают. — И буду.
Я просовываю руку под край её шарфа, лишь немного приподнимая ткань, чтобы взглянуть на оставленные мной синяки. Меня охватывает удовлетворение. Я крепче сжимаю шарф и полностью срываю его с шеи.
— Сними капюшон, — приказывает она, ещё выше задирая подбородок, бросая мне вызов.
Я перевожу взгляд на её лицо, затем снова на следы на шее. Во мне борются желание и стремление держать себя в руках. Я подхожу ближе, двигаясь всё резче, — её дерзость притягивает меня, хотя в глубине души я понимаю, что не должен поддаваться.
Она снова собирается заговорить, но Корвин подходит сзади и касается голой ладонью её обнажённой руки. От его ладони по её коже пробегает слабое мерцание — едва заметное, но явственное. Её пальцы судорожно ищут опору, дыхание перехватывает, а нарастающая тяжесть тянет её в беспамятство. Она пытается отстраниться, но тело быстро слабеет, и взгляд медленно гаснет. Корвин подхватывает её, прежде чем она успевает упасть на пол.
Глава 7
Серафина

Первое, о чём я думаю, проснувшись, — как же у меня болит голова. За закрытыми веками пульсирует боль. Открывать глаза не хочется, но я знаю, что придётся.
Вторая мысль: я промёрзла до костей. Странно, ведь сейчас лето.
Я вытягиваю ноги, но, прежде чем потянуться руками, замираю. Поверхность, на которой я лежу… твёрдая и холодная? Неподатливая. Словно камень. Я так резко сажусь, что голова кружится, оглядываюсь и понимаю: я не в своей комнате, не у себя дома и уж точно не в своём мире.
Здесь полумрак. Единственный факел горит далеко в коридоре. Подо мной тонкая простыня, расстеленная на холодной каменной плите. В углу комнаты в полу вырыта тёмная яма. Расположена она слишком уж продуманно, чтобы оказаться чем-то иным, кроме того, о чём я думаю: отхожим местом. В комнате пахнет сырой плесенью и гниющим мусором. Я бы прикрыла лицо от вони, если бы не была так потрясена своим открытием.
Передо мной поднимаются железные прутья, не давая выйти.
Я в камере.
Меня мутит.
Сердце готово выскочить из груди.
Всё внутри горит от ярости.
Я встаю, не обращая внимания на головную боль и головокружение, и хватаюсь за прутья. Они не поддаются. Толкаю туда, где, похоже, находится дверь, но она даже не шевелится.
Я заперта в этой камере.
— Эй! — кричу я. — Эй! — повторяю, и голос разносится эхом.
— Да заткнёшься ты наконец? От твоего ора у меня уши болят. Некоторые вообще-то пытаются поспать в этой дыре.
Я резко поворачиваю голову налево и всматриваюсь сквозь решётку. Там на боку лежит, кажется, старик. Его кровать хотя бы стоит не на полу.
— Это ошибка. Очевидная ошибка, — бормочу, ещё крепче вцепляюсь в прутья и снова кричу. — Эй! Выпустите. Меня. Отсюда!
— Ага, как же. Не выпустят, — шепчет он. — Если будешь вести себя тихо, стражники, может, наградят тебя сеном, чтобы было на чём спать.
— Не нужно мне сено! — огрызаюсь. — Мне нужна моя кровать и мой дом, а не эта чёртова дыра.
Я ругаюсь в его сторону, а затем ору:
— Эй, ублюдок! Ответь мне!