— Чувствуешь ли ты силу музыкальных нот? Их вибрации? Их власть над твоим разумом, изменяющая химию твоего мозга в другое духовное измерение? — говорю я, кружа вокруг него рассчитанными шагами и напевая гармонию в воздухе. — Тебе не кажется, что человеческая жизнь похожа на концерт классической музыки? Начинаешь низко и медленно, поднимаешься к ошеломляющему наслаждению, достигаешь своего пика, а затем печально погружаешься в вечное молчание?
Сделав паузу, я приставляю острый кончик ножа прямо к его шее.
— Тебе не кажется, что это лучшее чувство на свете — настраивать своё тело и собственную пульсирующую кровь на танцующие ноты, витающие в воздухе? — С каждым последним словом я чуть-чуть вонзаю лезвие в его плоть, вырывая сдавленный стон из его горла и рубиновую струйку на коже. — Тебе не кажется, что это такая тайна, что некоторые символы, нацарапанные на нотной доске, могут превратиться в блаженную симфонию?
Весело рассмеявшись, я снова становлюсь перед ним. Его дрожащее, покрытое кровью тело и выражение ужаса на его лице вызывают дрожь чистого удовольствия у меня внутри. Эйфория и безумие, которые я испытываю, убивая своих жертв, вызывают привыкание.
Это освобождение. Освобождение из моей собственной клетки, от моих собственных демонов.
Обычно я так не убиваю. Это не тот тип жертв, за которыми я обычно охочусь. Но я уже некоторое время меняю свою подпись.
Последние десять лет я осторожничаю, развлекаясь всевозможными пытками и методами избавления от тел. Один я вешаю на мосту, выдав это за самоубийство. Другого я топлю в озере, выдав это за автомобильную аварию. Затем появляется больше изобретательности, вырвав сердце из груди другого человека и нарисовав круг-пентакль вокруг его тела, чтобы создать впечатление, что он был жертвой сатанинского культа.
Я всегда выполняю всё чисто, чтобы не оставить после себя никаких улик. Было так забавно видеть, как грёбаная полиция классифицирует все мои убийства как самоубийства или нераскрытые, неспособная указать пальцем на настоящего убийцу.
Однако другие мои жертвы не попали на первые полосы новостей. Большую часть я расчленяю и скармливаю свиньям на заброшенной ферме в сельской местности. Других я сжигаю, развеивая их пепел в лесу, или растворяю в кислоте, сбрасывая вязкую чёрную жидкость в городскую канализацию.
До сих пор.
Я решаю, что хочу заявить о себе, поиграть с копами. Я хочу свести их с ума, запутать их умы в их собственных ошибочных предположениях.
— Какие твои последние слова перед тем, как я отрежу тебе язык? — Злобно ухмыляясь, я подношу лезвие к его губам, постукивая холодным металлом по его тонко очерченному рту.
Его глаза становятся круглыми, как блюдца, и он почти бьётся в конвульсиях подо мной, качая головой в отчаянной мольбе.
От едкого запаха мочи у меня щиплет в носу, заставляя меня на секунду перестать улыбаться. Но моё отвращение вскоре сменяется взрывом истерического смеха.
— Ты обоссался, придурок. Какой же ты жалкий человеческий отброс. Могу ли я отрезать твой член раньше, чем твой язык? — Я ухмыляюсь сквозь смех.
Его зрачки расширяются ещё больше, пот стекает по его лбу, смешиваясь с кровью и слезами на заросших бородой щеках, но я не даю ему времени ответить — опустошающая ярость обжигает мои нервы.
— Или, возможно, мне следует следовать плану. В конце концов, это испортило бы всю мою постановку, если бы всё было импульсивно, даже несмотря на то, что ты делаешь это очень соблазнительно, ты, отвратительная свинья.
— Ты… ты с-с-больной, — заикается он сквозь рыдания, отчаянно дёргая верёвки на запястьях и лодыжках.
Его слова пробуждают во мне ещё более тёмную сторону, вызывая безжалостный смех, подступающий к горлу.
— Больше, чем ты думаешь, придурок.
Хихикая, я хватаю его за челюсть, заставляя открыть рот.
— Н-нет, нет… нет, нет, п-п-пожалуйста… Я не буду п-п… ни с каким другим ребёнком… Я… я… п-п-обещаю. — Он задыхается от собственного дыхания и ужаса, но в его глазах нет ни капли вины или раскаяния.
Какой грёбаный лжец.
— Слишком поздно извиняться, сукин сын. У тебя будет столько времени, сколько тебе нужно, чтобы попросить прощения в преисподней ада.
Я снова смеюсь, зажимая его язык между пальцами и выдёргивая его изо рта. Его глаза вылезают из орбит от ужаса, когда я делаю один аккуратный надрез на губчатых мышцах. Кровь струится по его подбородку и шее, и пока он кричит в агонии и ужасе, дрожь чистого восторга пробегает по моему позвоночнику, скручивая живот в блаженный комок.
Отодвигаясь, я бросаю отрезанный язык в блендер — пальцами и ушами мужчины — и закрываю крышку. Треск костей и крики боли и паники моей жертвы эхом отдаются от стен, присоединяясь к моему голосу, когда я напеваю эпическую симфонию Моцарта.