- Будь ты чиста как лед и невинна как снег – ты не избегнешь клеветы… - вздыхаю я. Местных девчонок можно понять. С их точки зрения я – ходячий, говорящий и мыслящий труп. Кстати, моя точка зрения от их не сильно-то и отличается. Госпожа Фудзико дала мне три дня но как дала! Задание из разряда «пойди туда, не знаю куда и найди то, не знаю, что, но точно не это» - ерунда по сравнению с ее иезуитской логикой. Оправдаться за три дня? Наверное можно. Но оправдаться за три дня, когда все три дня я обязана работать прачкой с утра до вечера и при этом у меня нет доступа ни к комнате принцессы Акико, ни к фрейлинам, ни даже выйти из своего барака вне рабочего времени я не смогу. В сухом остатке – у меня нет ни малейшего шанса на то, чтобы выяснить причину проклятия принцессы. Три дня пролетят как миг. И чего я выторговала себе своей просьбой? Возможность три дня стирать грязное белье? Не умеешь ты торговаться, Аяко, уж если три дня жить, так хоть поесть бы попросила нормально, вечно тут похлебку не докладывают. Толстая повариха едва черпак в мою миску кладет, ууу, жадина.
Мы вышли в трапезную. Трапезная в Нижнем дворе — это вам не банкетный зал, тут мрамора и красного дерева нет. Это обычный длинный навес под черепичной крышей, открытый с одной стороны во внутренний двор, с деревянным настилом, с двумя рядами низких деревянных столиков в ладонь высотой. Сидят на соломенных циновках-подушечках, как обычно – поджав ноги под себя, усевшись на пятки.
Пахло варёным рисом, мисо и какими-то благовониями. Пусть и Нижний Двор, но все же – это Дворец, так что с утра тут уже прошлись служки из наших и поставили курильницы с ароматными палочками. Нет на Нижний Двор никто не тратил сандал, это была толченая кора дерева та-бу-ноки. Но пахло приятно.
Я взяла свою плошку у поварихи, на удивление – не толкаясь в очереди. Есть и свои бонусы в том, чтобы быть зачумленной, «принцессой проклятий» - никто не решается встать в очередь вперед тебя или толкнуть под локоть. Вокруг меня – почтительная пустота. По крайней мере я так считаю, что пустота почтительная. На самом деле она скорее брезгливая, но взгляды исподлобья и шипение в спину на ворот не виснут, так что я взяла свою плошку и …
И застыла.
Плошка была полной. То есть — действительно полной. Рис горкой, как насыпают благородным гостям на праздник Урожая. Сверху — две полоски солёной редьки. А еще мне протянули отдельную мисочку с мисо-супом, и в супе плавали, кусочки тофу. Немыслимо.
Я подняла глаза на повариху.
Она была толстая, в годах, с красными от пара руками и круглым добрым лицом, на котором сейчас читалось что-то очень странное. Вина? Она переживает что я скоро умру и жалеет меня, жалеет, что раньше клала мне в миску дай бог четверть от того, что положено? Нет. Повариха тут давно, а с местными нравами таких вот казней она тут насмотрелась. Так что это не вина… страх. Она меня боится? Но почему? Думает, что я и на нее проклятье могу наложить? Да нет, глупости, тут проклятья накладываются сложным способом, все так думают, тут нужно подбросить или подарить вещицу. Но она все равно меня боится… интересно почему?
Повариха быстро отвела взгляд. Шмыгнула носом. И, не поднимая глаз, тихо буркнула:
— Иди, иди. Не задерживай.
Я села на дальнем краю длинного стола — там, где никого не было, потому что вокруг меня всё ещё образовывался круг в три шага. Поставила плошку. Посмотрела на гору риса, задумалась.
Ага. Понятно. Покойнице — последнее угощение. На дорогу. Это очень по-нашему. То есть — по-местному. Здесь верят, что обиженный мёртвый возвращается. Что душа, не получившая своего, превращается в онрё: — гневного духа, и идёт мстить. Все, кто скупится с приговорённой, рискуют потом всю жизнь оглядываться: не стоит ли за плечом Аяко-но Кодама, тощая и бледная, с чёрными волосами до пят и с упрёком в пустых глазницах. Лучше пусть Аяко-но Кодама уйдёт сытая. Лучше пусть Аяко-но Кодама уйдёт довольная. Лучше — с тофу в животе, чем с обидой в сердце. Что же касается всех других служанок, которых удавили шелковым шнуром в тихой комнате – так их как приговорили, так и удавили. Времени на позлиться у них не было, а у меня – три дня. Шикарно. Тут можно и списочек составить, вот и засуетились работницы кухонного цеха, чтобы Аяко-но Кодама не запомнила их как нехороших людей, объедающих бедную девочку.
Я взяла палочки.
И впервые за две недели поела по-настоящему. Рис был тёплый и липкий, разваренный до того, как надо. Редька хрустела. Мисо отдавало рыбьим бульоном — слабым, на третьей варке, но всё-таки бульоном, не пустой водой. Тофу я раскусывала медленно, отдельно, как лакомство. Ела не торопясь. Чужое тело внутри радовалось каждому глотку, как радуется ребёнок, которому впервые за месяц дали сладкого. Я не мешала ему радоваться.
Слева от меня, через шаг пустоты, сидела Чиё.
Она ковыряла палочками свою плошку — в три раза более тощую, чем моя. Поглядывала на мой рис. Отводила глаза. Снова поглядывала. Я подождала, пока Госпожа Тишина отвернётся в дальний конец навеса — она там кого-то отчитывала, кажется, за плохо повязанную шапочку, — и быстро переложила половину моего тофу в её плошку. Палочками. Аккуратно. Будто это и не я.
Чиё ахнула. Тихо.
— Аяко-нээ-сан, не надо! Это же твоё! Тебе же…
— Мне куда столько, — пожала плечами я. — Я ж тощая, совсем как Чиё. Не лезет.
Она посмотрела на меня. Потом на тофу. И вдруг — заплакала. Беззвучно, как умеют плакать только дети, которых уже отучили шуметь. Слёзы покатились по щекам, а лицо осталось неподвижным.