» Любовные романы » » Читать онлайн
Страница 2 из 19 Настройки

Она сделала паузу, и в этой паузе стало слышно, как где-то в глубине павильона мерно капает вода с края крыши — кап, кап, кап, — и как далеко за стенами двора, в дровяном сарае, кто-то размеренно колет поленья, и каждый удар топора отдавался у меня в груди мягким, тяжелым ударом, как будто стучали в дверь, за которой я пряталась.

Одинокая, легкая снежинка села мне на ресницу, и мир на мгновение раздвоился — двойная Фудзино, двойной шелк, двойная Аканэ с ее подрагивающим ртом, — и я моргнула, и слеза от тающего снега покатилась по щеке, и кто-то из фрейлин, наверное, принял ее за слезу раскаяния, потому что я услышала короткий выдох. Не сочувствующий, конечно же нет, скорее – презрительный, дескать чего эта голоногая себе позволяет.

— Кукла, — продолжила Фудзино, — пробита железной иглой через грудь, на месте сердца. Трава — белена и полынь, скрученные с пеплом из погребальной курильницы. Дощечка, ныне сожженная, носила имя моей госпожи, выписанное полной формой, какой пользуются только в храмовых проклятиях. Гребень, — она помолчала, и темные узкие глаза ее остановились на моем лице с холодным интересом ученого, разглядывающего жука, наколотого на иглу, — гребень принадлежит тебе. Что молчишь, служанка? Говори!

Я разлепила губы, и собственный голос показался мне чужим — низким, хриплым, треснувшим, потому что я не пила со вчерашнего вечера и горло было сухим, как осенний лист.

— Госпожа Фудзино, — сказала я, и каждое слово царапало изнутри, — я не клала этих вещей в спальню Принцессы.

— У тебя есть доступ в покои госпожи Акико.

— У меня есть доступ в коридор, ведущий к покоям. Я подметаю там каждое утро, начиная с часа Зайца. Я ни разу не переступала порог спальни, потому что порог этот охраняется евнухом по имени Сабуро, который не пропустил бы и тень без разрешения старшей служанки.

Тонкая черная бровь Фудзино приподнялась на полпальца — крошечное, едва заметное движение, выдавшее, что мой ответ ее удивил. Дворцовая прислуга низшего ранга обычно не знала имен евнухов высшего ранга. Я знала. Я записала их в первый же день, в маленькую внутреннюю тетрадь памяти, которую всегда носила у себя в голове. То, чего у тебя нет – никто не сможет отнять. А самое ценное в мире – это знания. Информация.

— Гребень твой, — повторила Фудзино, возвращаясь к главному.

Я молчала, потому что отрицать было бы глупо, а подтверждать — еще глупее.

— Гребень твой? — голос ее похолодел еще на градус.

— Мой, — сказала я. Смысла отрицать не было, все «сестры» служанки видели мой гребень, кто-то завидовал, кто-то хвастался своим, кто-то не обращал внимания, но то, что этот гребень мой – знали все.

В рядах фрейлин одна из женщин — пожилая, в темно-сером, с лицом, изрезанным сухими морщинами вокруг рта, — тихо, скорбно охнула, и звук этот разнесся по двору с театральной отчетливостью. Аканэ опустила голову еще ниже, пряча торжество в складках воротника, и я увидела, как чуть напряглись ее плечи — она готовилась услышать приговор. Удавить шелковым платком… если бы я была знатной дамой мне бы дали написать стихотворение перед казнью. Но стихи служанок никому не интересны. О чем могут написать служанки? О том, как мыть полы и стирать белье? О, белизна лотоса моих простыней…

— Я потеряла этот гребень шесть дней назад, — сказала я, говоря быстрее, чем хотела, потому что чувствовала, как утекает мое время. — В прачечной, у западной стены, рядом с большой кадушкой для золы. Я искала его весь вечер. Я спрашивала у двух служанок, не видели ли они. Я даже разгребала остывшую золу пальцами, потому что подумала — а вдруг упал туда, когда я наклонялась за щелоком.

— Спрашивала. У кого?

— У… — горло у меня сжалось, и пауза эта получилась длиннее, чем мне хотелось, потому что в ней Фудзино должна была услышать то, что я не говорила, — у Тайко, младшей прачки. И у… госпожи Аканэ.

Я не повернула головы. Я смотрела прямо на Фудзино, на тонкую вертикальную складку, прорезавшую ее набеленный лоб между бровями, но я знала, как знают спиной, что Аканэ сейчас подняла глаза — на мгновение, на одну короткую вспышку, — и наши взгляды встретились без участия лиц.

Аканэ, шесть дней назад, в полутемной кладовой, где пахло свежим крахмалом и подогретым уксусом, угощавшая меня треугольным рисовым колобком с соленой сливой внутри. Аканэ, мягко смеявшаяся над моими историями о провинции, кивавшая, поддакивавшая, спрашивавшая со сладким любопытством, скучаю ли я по дому. Аканэ, между третьим и четвертым колобком сказавшая полусонно: «Не расстраивайся из-за гребня, найдется. Может, ты его обронила в коридоре, когда шла мимо покоев госпожи?»

Тогда я ничего не подумала. Тогда я была благодарна за участие. Сейчас я смотрела в набеленное лицо Фудзино и понимала, что меня кормили рисовыми колобками, как кормят гуся перед праздником – чтобы стал жирным и большим. И чтобы его мясо скворчало на сковороде, выделяя внутренний жир, который потом утирают с пальцев или облизывают их. Аканэ, ты змея.

— Госпожа Фудзино, — сказала я, и слова теперь шли медленно, потому что я выбирала каждое из них, как выбирают камни, перебираясь через ручей, — меня подставили.