» Любовные романы » » Читать онлайн
Страница 1 из 19 Настройки

Глава 1

Глава 1. Обвинение

Снег шел третий день, и к сегодняшнему утру внутренний двор Павильона Сливы превратился в мокрое серое зеркало. Отполированные каменные плиты блестели от талой воды, в которой отражалось низкое небо со свинцовыми тучами. Я стояла на коленях в самом центре этого зеркала, и подол моего платья из грубой серой пеньки медленно темнел от влаги, впитывая холод и поднимая его выше — к бедрам, к животу, к ребрам. Колени онемели еще четверть часа назад, теперь немели бедра, и где-то в основании позвоночника тупо, нудно ныла мышца, которую я не могла расслабить, потому что не могла шевельнуться. Нельзя шевелиться в такой момент, если только ты не хочешь показать всем вокруг свою невоспитанность и отсутствие почтения.

Показывать невоспитанность и отсутствие почтения к старшим в такой момент – это все равно как лично подписать себе смертный приговор. Уголовный Кодекс в этом мире и в это время еще не придумали, никаких тебе адвокатов или соревновательности сторон на процессе, тут все решается очень просто – кто-то старший говорит «отрубите ей голову», а через полчаса тело уже увозят на Западное кладбище. Хотя если дело происходит во дворце и касается девушек-служанок, то их обычно душат шелковым шнурком. Полагают что так гуманнее, потому что «без пролития крови». Я очень в этом сомневаюсь, но кто тут спрашивал моего мнения? Правильно – никто. Вот потому-то я и стою на коленях, уже не чувствуя ни мокрых каменных плит подо мной, ни своих собственных ног и гадая, смогу ли я встать без посторонней помощи после того, как это закончится.

Передо мной на расстеленном куске белого шелка лежали три предмета, разложенные с той методичной аккуратностью, с какой раскладывают улики на столе следователя: соломенная кукла размером с ладонь, пучок сухой травы, перевязанный красной нитью, и маленький костяной гребень с обломанным зубцом. Мой гребень. Единственная вещь, оставшаяся от матери, — отец сунул его мне в дорожный мешок в последнее утро, не сказав ни слова, только сжал плечо. Человек, который считает себя моим отцом – наверное так будет лучше.

Откуда-то издалека, вне поля моего зрения – стали раздаваться негромкие возгласы, потом пошел шепоток, потом все затихли, и я поняла, что мои судьи только что вошли во двор. Глядя вниз, я гадала дадут ли мне возможность попытаться оправдаться или попросту отошлют на конюшню для экзекуции. Молоденькой Сае на прошлой неделе не дали и слова сказать.

— Подними голову, — голос Госпожи Фудзино прозвучал сверху, ровный и сухой, как треск ломающегося под ногой льда.

Я подняла, и шейные позвонки откликнулись неприятным хрустом.

Старшая фрейлина стояла на деревянной галерее, в трех шагах надо мной, и двенадцать слоев ее парадных одежд переливались в тусклом свете утра — нижние шелка цвета слоновой кости постепенно темнели к верхним, до глубокого винного, до почти черного, и каждый край рукава был выложен с такой математической точностью, что я невольно подумала о податных таблицах отца, о его привычке выравнивать колонки цифр до последнего знака.

Лицо Фудзино было набелено по дворцовому обычаю — толстый слой свинцовых белил, тонкие черные брови, нанесенные высоко на лбу, маленький красный рот в форме сжатого бутона. Все ее лицо - нарисованная маска. И от этой маски шел едва уловимый запах рисовой пудры и камфоры, который смешивался с тяжелым ароматом сандала, исходящим от ее одежд.

За ее спиной полукругом выстроились другие фрейлины, шесть женщин в шелках разных оттенков — увядающей хризантемы, бледно-зеленом, пыльно-лиловом, — и они молчали так слаженно, что молчание это казалось отрепетированным, частью ритуала, такой же необходимой деталью, как развернутый передо мной шелк или ритуальная поза стражника у ворот.

Между ними, чуть впереди, стояла Аканэ.

На ней было простое темно-синее платье служанки высшего ранга, без узоров, без украшений, и волосы ее были собраны в строгий низкий узел, перевязанный белой лентой — цвет скорби, цвет соболезнования. Лицо ее было опущено, плечи опущены, руки сложены перед собой в положении почтительного смирения, которому ее, должно быть, учили с детства, и вся ее поза кричала о горе и сожалении — о, как тяжело свидетельствовать против товарки, о, как болит сердце, — но я видела то, чего не видела Фудзино со своей галереи: я видела, как незаметно, подрагивает правый уголок ее рта, как будто она удерживала улыбку усилием воли. Вот же змея…

— Эти вещи, — Фудзино говорила медленно, давая словам время осесть, — были найдены сегодня утром под татами в спальне Принцессы Акико. Под тем самым местом, где госпожа спит уже семь ночей. Под тем самым местом, откуда поднимаются ее крики каждую полночь.