На кухне я замесила тесто на хлеб и на пирожки с капустой. Простые, сытные, те самые, что я пекла еще в своей прошлой жизни. Пока тесто подходило, принялась за овощное рагу. Механические, знакомые движения успокаивали: нарезать лук, морковь, картофель. Порубить капусту для пирожков.

Дом понемногу наполнялся божественными запахами свежей выпечки и тушеных овощей. Но за окном быстро сгущались сумерки. В Горном княжестве в это время года темнело безжалостно рано. Сиреневое небо за полчаса сменилось угольно-черным, усеянным ледяными бриллиантами звезд. И с каждой минутой на душе становилось тревожнее.

Где же Бель? Все аргументы, которые я сама себе приводила, «ей нужно время», «она не ребенок», они рассыпались в прах перед наступающей. В столице я бы знала все ее маршруты, все пристанища ее друзей. Здесь я не знала ничего.

Хлеб и пирожки уже были почти готовы, рагу потомилось на медленном огне, а в груди зашевелился страх.

Хватит. С меня достаточно принятия действительности и благоразумных решений.

Я смахнула с рук муку и уже собиралась накинуть пальто, как вдруг услышала скрип входной двери. Сердце замерло. Я застыла на полпути, вглядываясь в темный проем.

На пороге стояла Бель. Лицо ее было бледным, щеки и нос раскраснелись от холода. Она сняла пальто и, не глядя на меня, пробормотала:

— Я… я вернулась.

В ее голосе не осталось прежней истерики. Слышалась лишь бесконечная усталость. И в тот момент это было лучше, чем любые извинения.

— Обед готов, — так же просто ответила я, давая ей понять, что никаких допросов и сцен не будет. — Иди, мой руки.

Она кивнула и молча прошла на кухню. Я последовала за ней, и мы сели за стол. Две молчаливые женщины в полумраке кухни, наполненной ароматом хлеба и травяного чая.

За городок все больше погружался в ночь. Первый день подошел к концу. Завтра предстояло идти на барахолку…

Из мыслей меня вырвала Бель. Она доела похлебку, но продолжала держать в руке пирожок, и вдруг встала из-за стола, достала свою крохотную сумочку из красного бархата. Она неуклюже открыла ее одной рукой и высыпала содержимое на стол. Помимо зеркальца и бальзама для губ в медной круглой баночке там оказались… деньги.

— Бель, откуда это?

Глава 4.8

Внутри у меня похолодело. В голове промелькнули мысли о самом худшем, но я тут же отбросила их. Нет, должно быть какое-то простое объяснение.

Бель не сразу ответила.

— Я ходила в лавку ювелира. Спросила, покупают ли они что-то. Конечно, сначала я долго гуляла и сомневалась, но…

Она говорила ровным, почти безжизненным тоном и отчаянно избегала моего взгляда. — Он дал неплохую цену за пару брошей и жемчужное колье. И тот гарнитур, что отец… подарил на мое шестнадцатилетие.

Она произнесла это быстро и закончила, отчаянно откусив пирожок.

Я смотрела на нее, на эти деньги, вырученные от продажи ее украшений, чуть ли не единственного, что осталось от ее блестящей жизни, и у меня перехватило дыхание. Моя дочь, для которой каждая безделушка была символом статуса и отцовской любви, добровольно пошла и продала их.

— Бель… — начала я, но слова застряли в горле. Гордость за ее поступок и острая, режущая боль смешались в один плотный ком.

— Не надо, мама, — она резко подняла на меня взгляд, и в ее глазах блеснули слезы, которые она, видимо, копила весь день. — Не надо меня жалеть. И не надо говорить, что я молодец. Я просто… не хочу, чтобы мы голодали. И не хочу, чтобы ты одна все тянула. Я оставила только сапфировую подвеску и серьги. Мало ли… вдруг в этом захолустье нас все же пригласят хоть на один приличный прием.

Этот поступок был важнее любых слов. Ведь это не просто деньги. Это было ее болезненное взросление и прощание с иллюзиями.

Я медленно протянула руку и накрыла ее холодные пальцы своей ладонью.

— Спасибо, — тихо сказала я. — Это… очень много значит для меня.

Она кивнула, быстро вытерла глаза и снова откусила пирожок. Мы сидели в молчании, но теперь оно было не таким тяжелым и гнетущим.

Первый день подошел к концу и завтра предстояло идти на барахолку. Но теперь я чувствовала себя в стократ уверенней.

Глава 5

Утро понедельника встретило нас морозной слякотью под ногами. Но это нисколько не уменьшило моей решимости. Бель, бледная, но собранная, молча помогала мне донести тяжелый ящика до площади, где уже шумел рынок.

Для Бель каждый шаг по мощеной камнем площади, уставленной простыми прилавками, был, вероятно, пыткой. Она шла, высоко подняв голову, но я видела, как слишком сильно сжимаются ее пальцы на ручках коробки, как она старается не смотреть по сторонам, словно боится встретить чей-то насмешливый взгляд.

— Держись, — тихо сказала я ей, когда мы нашли свободное место на той самой «Барахолке», дальнем конце рынка, где торговали всем подряд: от старых гвоздей до живых кур. — Мы просто продадим ненужное и уйдем.