– Смею вас огорчить, Юлиан Казимирович. Я друид, но не настолько сильный, чтобы отдавать приказы всему лесу разом. Вы ведь сами видите, что здесь происходит. Будь это моих рук дело, вы бы меня давно заковали в кандалы. Бумага у вас есть, исполнитель тоже.
– Исполнитель, – повторил Ржевуцкий и поморщился. – Граф Бойков исполняет высочайшие повеления со скоростью черепахи на льду. Ни одна моя жалоба за неделю не дошла дальше его приёмной.
– Граф немолод, – заметил я. – Здоровье, говорят, шалит. А купели закрыты…
Он долго смотрел на меня, а потом перевёл глаза на Лизу.
– Милочка, отойдите подальше, – сказал он. – Здесь мужской разговор.
– Это моя невеста, – ответил я прежде, чем Лиза открыла рот. – Она останется.
– Здесь казённая земля, барон. И распоряжаюсь на ней я.
– Тогда распорядитесь заодно лекарем, – сказала Лиза и кивнула на парня с замотанными руками. – Вашим людям за одну ночь отморозило пальцы троим, а помочь я успела только одному. Хотите, я уйду, а остальных вы полечите сами?
Ответа от Ржевуцкого не последовало, он только крепче сцепил руки за спиной. Лаборант с замотанными руками уставился в снег, а старший сделал вид, что считает какие-то рассыпанные кристаллы.
– Скажите, Юлиан Казимирович, – начал я, – сколько ваших людей сейчас в моём... простите, в казённом лесу?
– Несколько сотен, – ответил он сквозь зубы. – Большей частью маги.
– И чем они заняты?
– Прокладывают дороги.
Точнее, пытаются…
– И сколько дорог проложили?
На это Ржевуцкий не ответил вовсе, только дёрнул щекой. Над поляной снова затрещало, и все лаборанты разом обернулись к ельнику, но это всего лишь осела снежная шапка с высокой ели.
– Это война, барон, – тихо сказал Ржевуцкий. – Незримая. Ваш лес воюет с моими людьми.
– И побеждает, – согласился я. – Только разве я способен на такое? Это природа, Юлиан Казимирович. Она не хочет, чтобы её растаскивали по частям. Получить лес по бумаге ещё не значит его подчинить.
– Тогда отчего же ваша природа позволяла вашим больным купаться в купелях? – Ржевуцкий прищурился. – Отчего она не ломала им сани и не водила их по кругу, мешая попасть в санаторий?
– Оттого что купели под её присмотром. Больные воду из леса не выносят, им от неё нужно здоровье, а не прибыль. Злого умысла у них нет.
– А у меня, выходит, есть?
– Это вы у неё спросите, – я кивнул на ельник. – Мне она не докладывает.
Старик медленно стянул с руки перчатку и снова натянул её, палец за пальцем. Пальцы у него дрожали так, что попасть в перчатку получилось не сразу.
– Природа, барон, тоже кому-то принадлежит, – сказал он негромко, так, чтобы лаборанты не услышали. – Всякий лес слушается своего хозяина. А хозяева, знаете ли, тоже не вечны.
Он повернулся и ушёл в палатку, и полог упал за ним тяжело, с хлопком.
Лиза сжала мой локоть, и браслет на запястье отозвался у меня тупой ноющей болью.
Обратно к усадьбе мы шли через сад санатория, и до крыльца я успел увидеть всё, что хотел.
На двери купален висела казённая печать с бечёвкой и сургучом, и под ней мелом было выведено «для изысканий». Постояльцы ходили мимо печати и кланялись ей с самым почтительным видом.
Сухомлин поймал нас у оранжереи, раскрасневшийся и довольный, с прейскурантом в руке.
– Барон! Новые прибыли, трое из Саратова и двое из самой столицы! – доложил он. – Отсутствие купелей я теперь подаю как строгий столичный метод зимнего закаливания. Пишу в прейскурант отдельной строкой.
– Владимир Кириллович, мы же не столичные.
– Барон, раз столица у нас всё отобрала, мы теперь и есть самые столичные, – возразил Сухомлин и убежал к воротам встречать сани.
В кухонном окне мелькнул белый чепец Анфисы Мироновны. Кухарка помахала мне половником и тут же снова склонилась над котлом, где на бессолевой стол томились щи с сушёными белыми грибами.
У двери соляной пещеры банщик Ефим раздавал постояльцам талоны, сверяясь с тетрадкой, и спорил с какой-то генеральшей, что очередь у него одна для всех чинов.
– Барин, ну хоть вы ей скажите, – взмолился он, завидев меня. – Её превосходительство желают без очереди!
– Её превосходительство подождут, – сказал я генеральше с поклоном. – Соль в пещере, сударыня, чинов не различает.
Генеральша поджала губы, но талон у Ефима взяла и встала в хвост.
Уже на ступенях из тени под лестницей вынырнул Сенька, румяный с мороза, и сунул мне под тулуп тонкую тетрадь в клеёнчатой обложке.
– Журнал старшего, барин, – шепнул он. – Пока они там с рамой возились. К вечеру назад подкину, никто не хватится.
– Сирень не колется?
– Не колет уже, барин, – Сенька тронул воротник и удивлённо пожал плечами. – Привыкла, что ли.
– Это ты привык, – ответил я.
Под еловым сводом зимнего леса мы собрались, когда над санаторием уже зажгли фонари. Гордей Лукич встал у входа под свод с фонарём и с топором на плече, и лишнего человека сюда бы не пустил.