– К вечеру отойдёт, – сказала она парню. – К костру близко не суйте, кожа слезет.
– Благодарствую, – прошептал лаборант и покосился на старшего.
Старший к тому времени уже отвернулся к раме. Складная рама из крашеного дерева стояла посреди поляны на треноге, и двое лаборантов затягивали на ней последние винты.
Возле неё на снегу ждал курьер с ящиком кристаллов за спиной и с флягой в руке. Флягу набрали из ключа, и один я знал, что в этой воде плавают водоросли, слишком мелкие, чтобы их разглядеть.
– Готово, Аристарх Львович, – доложил один из лаборантов.
– Пускайте, – велел старший.
Внутри рамы загорелся ровный белый свет, и курьер шагнул к нему, прижимая флягу к груди. Нога его ещё не успела опуститься по ту сторону, когда крашеное дерево затрещало.
По планкам побежали трещины, и из сухого дерева со свистом выстрелили зелёные побеги. Побеги ветвились прямо на глазах, раздирая раму изнутри, пока та не разлетелась на куски горящей щепой.
Курьера отбросило в сугроб, и кристаллы из раскрытого ящика рассыпались по снегу. С еловых лап над поляной разом сорвался снег и засыпал лаборантов по самые плечи.
Фляга у курьера в руке лопнула от удара о наст. По снегу растеклась вода, и снег вокруг лужи на миг позеленел и тут же погас.
Водоросли в ключе получили от меня простой наказ. Впитать из воды столько силы, сколько смогут, и держать её, пока они в родной воде. Едва их выносили за пределы леса, вся сила выходила из них разом и била по всему, что рядом.
Ближе всех к ним всякий раз оказывалась крашеная рама.
– Шестая, – сказала Лиза вполголоса и закусила губу, чтобы не рассмеяться. – Каждая ведь стоит целое состояние.
– Седьмая, сударыня, – отозвался старший, не оборачиваясь. – Шестую вы вчера проспали. Вы бы шли отсюда.
Курьер выбрался из сугроба, отряхнулся и долго смотрел на дымящиеся обломки. Потом молча поднял пустую флягу без донышка и сунул её за пазуху.
У костра на дальнем краю поляны сидел мужик в армяке и ел кашу из котелка. Его, васильевского мужика, казна наняла возить бочки, и вчера он правил головными санями обоза.
– Здорово, Митрофан, – сказал я, подходя. – Как съездили?
Мужик отставил котелок, приложил руку к груди и забормотал молитву Житеню, глядя мимо меня в ельник.
– И не спрашивайте, барин, – выговорил он наконец. – Восемь часов по тракту ехали. По прямому, как стрела! А к ночи гляжу, мы опять у ваших конюшен.
– Может, свернули где не там?
– Да где ж там сворачивать, барин! Там одна дорога! – Митрофан понизил голос. – А посреди дороги лось. Ростом с избу, Житнем клянусь, с избу! Глазищи зелёные, светятся. Встал поперёк и стоит. Мы его объезжать, а он опять поперёк.
– Беда, – сказал я сочувственно.
– Беда, барин. Я ведь тридцать лет вожу, такого не видал.
Лиза отвернулась к ёлкам, и плечи у неё мелко затряслись.
– А бочки? – спросил я.
– Бочки целы, барин. Только пустые. Вода в них к вечеру вся вытекла, а щелей нету. Сам смотрел.
Полог главной палатки откинулся, и на поляну вышел Ржевуцкий.
В столице, у камина в моей гостиной, он выглядел лет на шестьдесят и ступал легко. Сейчас передо мной стоял багровый от мороза старик, и седая бородка у него заметно поредела.
Я потянулся к нему вторым зрением, не подавая вида. Чужие годы держались на нём заплатой, и швы по её краям расползлись широко, а подпитывать их здесь было нечем. Руки в перчатках у него мелко дрожали, и он сцепил их за спиной, чтобы этого не было видно.
Ржевуцкий окинул взглядом обломки рамы и рассыпанные кристаллы, а потом увидел меня.
– Дубровский, – сказал он, даже не поздоровавшись. – Если так продолжится и дальше, я буду вынужден доложить государю.
– Доложите, Юлиан Казимирович, – ответил я самым вежливым тоном, какой только нашёлся. – Только что именно?
– Вы прекрасно знаете что.
– Право, не знаю. Вы привезли повеление, я его принял. Ключ ваш, вода ваша, лес ваш. Я даже в купели не захожу, вы их сами опечатали.
Этот спектакль я играл уже неделю, с тех пор как убедился, что лес и Исток остались моими, какую бы бумагу ни подписали в столице.
Санаторий, кстати, за эту неделю забился под завязку. Дворяне со всей губернии ехали не столько лечиться, сколько посмотреть, как казна воюет с лесом, и уезжали очень довольными.
– Вам лучше начать оказывать содействие, барон, – Ржевуцкий шагнул ко мне по снегу. – И усмирить свой лес. Моё терпение не безгранично.
– Помнится, неделю назад вы говорили со мной совсем иначе, – сказал я. – В столице вы были так рассудительны, что я и помыслить не мог, будто вы умеете повышать голос. Неужели вас довёл лес?
– Я уверен, что это не лес, – сказал он. – Это вы.