– Твое изумление мне понятно, – сказала она. – Но я уже решила даровать тебе то, о чём она просила. И не только.
– Не только?
– Ты угодила мне, – ответила госпожа, – хотя и не думала я, что скажу такое кому-нибудь из твоего племени. Ты угодила мне. Ты не только изначально решила сохранить разум, но и в дальнейшем не изменила свой выбор, хотя уже видела мои земли и знала о бремени, которую они налагают на тебя, я же не делала увиденное более приятным и не облегчала твое бремя, так как желала испытать тебя.
Кейт непонимающе таращилась на неё. Госпожа покачала головой, словно и её тоже поразило то, что произошло.
– Даже и сейчас я не знаю, как ты стала тем, кем стала, – сказала она. – Твой разум нов для меня, ранее я такого не встречала. Но раз уж ты доказала, что можешь жить так, как мы, то тебе и подобает жить так, как мы, а не как животное или рабыня. Ты более не вернёшься к смертным женщинам, тебя обучат говорить и позволят нести светильник, а также научат разбираться в травах и находить путь под Холмом по знакам.
Последние слова выдернули Кейт из полузабытья не хуже звона колокола. Путь под Холмом и знаки. Госпожа сказала, что её научат находить путь под Холмом по знакам. Не надо будет больше следовать за Гвенхиварой, даже не подозревая, как эти знаки выглядят, не надо будет красться в темноте, не имея возможности рассмотреть их. Если они с Кристофером будут знать, что не заблудятся в тёмном лабиринте проходов, они смогут делать что угодно… вернутся в замок… заберут Сесилию и скроются вместе с ней прежде, чем их начнут искать. Тому, кто знает знаки и может зажечь светильник…
Госпожа продолжала говорить:
– И это не всё, чем я могу одарить тебя, если ты докажешь, что достойна большего. Нас осталось не так уж много, по большей части наше племя рассеяно по лесам и просёлочным дорогам, и мало кто помнит и почитает нас, если не считать крестьянок, которые рассказывают сказки у очага или оставляют на пороге миску молока, чтобы привадить удачу. Только здесь, в Эльвенвуде, можем мы сохранять древний порядок и обличие круга силы; но и отсюда ушли все стражи, и более мы не чувствуем себя в безопасности. Но мы по-прежнему образуем круг, и стать наименьшей из нас значит возвыситься над всеми смертными принцессами мира. Чего ещё тебе желать?
Кейт много чего могла бы пожелать: заливные луга, дом в имении, полный зелёных яблок сад и ещё хотя бы месяц времени, чтобы вместе с Кристофером выбраться из-под Холма. Вряд ли у неё получится изучить все знаки и проходы за день.
– Сейчас я не стану говорить об этом, потому что позже ты лучше меня поймешь, – сказала госпожа. – Нелегко быть принцессой, и ещё тяжелее быть королевой, как я; и если ты станешь одной из нас, тебе понадобятся не только телесное изящество, красивая речь и знания. Время для разговоров наступит после того, как ты увидишь уплату дани.
– А когда будут её платить?
Кейт затаила дыхание в ожидании ответа. Будь у них месяц… будь у них хотя бы неделя… госпожа приблизилась к ней на шаг и остановилась, сурово глядя сверху вниз:
– Сегодня между полуночью и часом ночи. Ибо сегодня день, который в вашем мире называют кануном Дня всех святых, мы же зовем его Праздником мёртвых.
Иногда бывает так, что сильнейшее потрясение одновременно заставляет оцепенеть и прочищает разум. Кейт даже не шелохнулась. Она точно знала, что не шевелилась, потому что ясно видела свои руки, скрывающие свернутую цепочку, и расходящееся жёсткими складками коричневое замшевое платье под ними. Очень медленно и чётко она подумала: «Утром Гвенхивара уже знала, а к этому времени она долго заботилась о нём. Поэтому она и была такой бледной».
– Посмотри на меня, – велела госпожа.
Кейт подняла взгляд. Сейчас она с невероятной чёткостью видела каждую чёрточку прекрасного лица: гордый рот, точёные высокие скулы, тёмные омуты глаз под густыми ресницами. Это же лицо она видела в сумраке придорожного леса, у очага в чулане и в сиянии свечей в большой пещере. Изменились только глаза. В них больше не было ни блеска, ни насмешки. Теперь в них сквозили усталость, сосредоточенность и печаль –пожалуй, даже грусть, если только можно было вообразить себе человеческую грусть без единой крупицы человеческого страдания, человеческой тоски, стыда, сострадания или сожаления.
– Я предупреждала, что тебе будет тяжело, – сказала госпожа. – Уж не думаешь ли ты, что нам легко смотреть на уплату дани? Но если земля или люди ослабли и страдают от невзгод, как ещё вернуть силу?
– По-другому.
– По-другому не получится. Сила исходит от жизни, и если в земле и людях мало жизни, нужно взять её у того, в ком её много, добавить его силу к своей, либо зачахнуть. Таков закон, наложенный на нас богами, и даже они не могут изменить его. Разве твои единоверцы не утверждают, что изначально ваша сила тоже проистекает из смерти?