Волосы у лица распущены, обрамляют черты волнами мерцающего красного вина; хочется убрать их назад, хотя бы ради повода коснуться лица. У неё прекрасный рот, на который я стараюсь не пялиться с первого её появления в моём классе: большие полные губы, невероятно розовые, мягкие, легко улыбающиеся.
И теперь эти губы улыбаются мне.
— Что? — спрашиваю я, вдруг охрипнув, будто из меня выбили воздух.
— Ничего, — говорит она. — Просто кое-что напомнило…
Я поднимаю брови, предлагая продолжить, и обнаруживаю, что шагнул ближе, прижался к ней.
— Вот как? И что же?
Она поднимает подбородок.
— Как вы назвали меня ведьмой.
— М-м, — произношу я и уже не могу удержаться: тянусь, отвожу от лица мягкие шёлковые пряди, заправляю за уши. Кожа одновременно холодная и тёплая; слышу, как сбивается её дыхание, когда я беру пальцами за подбородок и удерживаю. — Хотите, назову ещё раз? Или… волшебницей? По-моему, куда точнее.
— Не хочу, чтобы вы меня вообще как-то называли, — говорит она, и по её жаркому взгляду, который ни с чем не спутаешь, я понимаю, о чём она просит.
Будучи джентльменом, желая исполнить любую просьбу дамы, я подчиняюсь.
Склоняюсь к шее там, где сползла сорочка, и прижимаю губы к тёплой коже под ухом, вдыхая шафран и сахар. Её резкий вдох касается моей щеки, пульс сбоку горла бьётся под губами. Кожа на вкус — холодная ночь и сладкий пот; я размыкаю губы, не отрываясь от её кожи, пробую ещё, чувствую, как она двигается у меня в руках, и всё внимание сужается до полоски шеи под моим ртом, остаётся там.
Она стонет, кровь приливает к члену, и я не могу сдержать зверя внутри: прижимаюсь к её бедру, чтобы поняла, как я твёрд и что именно со мной делает.
С губ срывается судорожный вдох, и на миг я пугаюсь: не зашёл ли слишком далеко. Не знаю её прошлого, была ли она прежде с мужчиной, насколько она к такому чувствительна.
Потом она кладёт мою руку себе на поясницу, прижимает плашмя: ладонь на тонком льне сорочки у основания позвоночника, сквозь ткань чувствую тепло кожи и очертания тела под рукой.
Берёт вторую руку, отводит мантию и кладёт себе спереди — ладонью на тонкий лён поверх изгиба левой груди. Сосок твёрдый, как камешек; она на миг удерживает мою ладонь своей, пока я не обхватываю грудь, слегка сжимая. Голова почти кружится, пока я мну её, желая большего; большой палец скользит по соску туда-сюда, пока стоны не становятся симфонией.
Ещё раз целую ямку у основания горла, потом поднимаю голову и нахожу её губы.
Блядь.
Её рот без колебаний раскрывается под моим, вкус проходит насквозь — сладкое пряное вино; из глубины груди вырывается рокот. Рука на спине притягивает её ко мне. Её ладонь с моей груди скользит вверх, в волосы на затылке, пальцы сжимаются, крепче, и от того, как они тянут волосы, ощущение проходит по всему позвоночнику и оседает внизу.
Я разворачиваю её к костяной стене, прижимаю спиной к костям и целую, как хотел с той ночи, когда мы встретились. Сначала медленно: узнаю форму рта, что делает её язык, когда сам открываю рот ей навстречу, какой тихий звук рождается у неё в горле, если легонько прикусить нижнюю губу. Потом уже не медленно. Потом голоднее. Её рука хватается за мой сюртук спереди, поцелуй становится глубже, влажнее, жарче, пока я не начинаю дышать ей в губы, окончательно растеряв самообладание.
Отстраняюсь ровно настолько, чтобы взглянуть на неё. Глаза полуприкрыты. Губы приоткрыты, припухли от меня. Красное небо блестит в волосах.
— Блядь, — говорю я. Не вершина красноречия, но мне всё равно.
И ей, видимо, тоже. Притягивает меня к губам, словно изголодалась по мне.
Я целую уголок рта, сгиб челюсти, место под ухом, посасываю, облизываю, не торопясь возвращаться к ждущим губам. Рука скользит ниже под мантию, к тёплой коже у бедра, голой под сорочкой; я развожу пальцы у неё на рёбрах под тканью. Она дрожит под ладонью, двигает бёдрами и нарочно прижимается; следующий звук ниже, проходит прямо сквозь меня.
Кусаю её сбоку за шею. Не сильно — ровно настолько, чтобы снова издала этот звук, громче; рука в волосах сжимается, голова запрокидывается, приглашая повторить.
Я повторяю.
Знаю, следовало остановиться три поцелуя назад. Знаю, за всё заплачу. Мне всё равно. В голове наконец тихо, мысли свелись к одному — тому, что передо мной, к ней; я останусь в этом, сколько она позволит.
Возвращаюсь губами к её губам.
— Знаю, вы меня околдовали.
Её рука сжимается крепче.
— Мне всё равно, — шепчу в губы. — Даже если вы наложите ещё сотню чар, дорогая ведьма, я всё равно буду вашим.
Она смеётся у моего рта.
— Я ничего на вас не накладывала.
— Сами не знаете, а наложили.
И тут слышу вдалеке стража: сапоги приближаются, он идёт обратно.
Отстраняюсь. Она моргает, смотрит на меня снизу вверх; я прикладываю палец к её губам. Сегодня не стоит испытывать удачу: на обратном обходе страж может нас застать. Расскажет ли? Скорее нет, но опять же нельзя рисковать. Не с ней.