Беру её за руку, и мы быстро идём вдоль стены, под дверную арку — с морской стены в служебный коридор. Ловко прикрываю за нами дверь, не дав щеколде щёлкнуть.
С этой стороны служебный коридор в этот час тёмен, не освещён, кроме одной свечи в держателе в дальнем конце: света едва хватает разглядеть камни. Я тяну Сатурну на два шага глубже в тень, прижимаю к стене и снова целую, потому что не могу быть так близко и не целовать. Она тянет меня к себе за лацканы сюртука, моя ладонь опускается к бедру, я медленно начинаю приподнимать подол её сорочки, собирая ткань в ладони. Хочу касаться её везде.
Уже собираюсь снова припасть губами к шее, когда слышу голоса.
Мужские, два, негромкие, где-то впереди в коридоре. Приближаются к нам, но их ещё не видно.
Я закрываю ей рот ладонью, чтобы молчала как мышка; её глаза поднимаются к моим в темноте. Она кивает, поняв, и я убираю руку, увожу её с собой глубже в тень, в нишу на повороте, прижимая её к стене.
Голоса ближе.
— …на причале, мне сказали.
Один голос знаю прекрасно: годами слышал, как он утверждает меня в должности, удовлетворяет просьбы; однажды спросил, что я собираюсь делать со своим мёртвым ассистентом, выслушал мою ложь. Лэр Карантис.
А второй голос незнаком.
Низкий, глубокий, с акцентом дальнего запада, где-то ближе к Священному городу. В нём тишина человека, которого слушают без необходимости повышать голос.
— Он ушёл довольно быстро, — говорит другой голос. — Обычно уезжает на последнем пароме, верно?
— После Испытания его и правда что-то беспокоило.
Другой голос на миг замолкает. Потом произносит:
— Он присматривается к тому, к чему не должен.
— Мы знаем.
— Вопрос — как близко вы его подпустите?
— Поймём, когда увидим, — отвечает Карантис.
— Он не может мыслить трезво. Эта девчонка Грейторн… осложнение. Должен бы лучше понимать.
Сатурна у меня на груди совершенно замирает.
— Что вы хотите, чтобы было сделано? — спрашивает Карантис.
— Пока ничего. Наблюдаем. Дайте ему неделю. Потом посмотрим.
— А девушка?
— Она — отдельное дело.
— Я ею займусь.
— Вы ею давно занимаетесь.
Снова раздаются две пары шагов; я втягиваю воздух, молюсь, чтобы нас не нашли. Они проходят мимо входа в служебный коридор, не сворачивая, проходят ещё двадцать шагов, поворачивают в другой проход и исчезают.
В коридоре тихо.
Я долго не двигаюсь. Она тоже. Стоим во тьме, я слушаю поверх собственного пульса, не возвращаются ли; когда уверен, что нет, опускаю руку со стены, смотрю на неё сверху вниз.
— Вы их видели? — спрашиваю едва слышно.
Она медленно качает головой.
— Но один голос показался знакомым.
— Какой?
— Не Карантиса.
— Помните, откуда его знаете?
— Пока нет. Где-то. — Брови чуть сходятся, словно она пытается сложить всё вместе, потом досадливо опускаются. — Вспомню — пойму.
— Здесь нельзя говорить, — произношу я. — Нужно проводить вас до комнаты.
— Я была бы рада.
— Лучше задним путём, — говорю ей, беря за руку. Пока стояли в нише, в тело вернулся холод, и на этот раз он полезен: отчасти восстанавливает то, что поцелуи разрушили. Голова чуть проясняется. Вывожу нас из служебного коридора, быстро поднимаемся по задней лестнице почти в темноте. Она легко поспевает, тапочки тихо шлёпают по камню. К счастью, никого не встречаем и останавливаемся у её двери.
Некоторое время оба молчим. Адреналин начинает отпускать, и я пытаюсь осмыслить случившееся… а потом то, что случилось следом.
Не находя слов, я поднимаю её руку, которую всё ещё держал, поворачиваю ладонью вверх. Касаюсь губами внутренней стороны запястья, чувствую пульс, потом выпрямляюсь.
— В понедельник, — говорю я. — После занятия. Надо ещё поговорить. Посмотрите мои записи. — Говорю с излишним пылом и вдруг понимаю: выгляжу профессором-заучкой или учёным, которому не терпится поделиться великим открытием.
Но, если её это отталкивает, она не показывает.
— В понедельник, — улыбается она.
— Если понадоблюсь раньше — ищите в библиотеке. В склепах. В преподавательских комнатах. Когда я в Мортис, в любой час любого дня буду в одном из этих трёх помещений.
Она кивает. Смотрит на мои губы. Шагни она сейчас ко мне — я уведу её за дверь и до рассвета не выйду. Думаю, она тоже это знает.
Увы, она не делает шага.
— Доброй ночи, Баз, — говорит она.
— Доброй ночи, Сатурна.
Она исчезает за дверью.
Глава семнадцатая
БАЗ