— Веня! Иди сюда! — крикнул архимонах в сторону двери.

Послышались торопливые шаги, и в кабинет забежал запыхавшийся слуга.

— Слушаю, ваша святость. Зачем звали?

— Мне нужна будет твоя помощь, — Прокопий указал на стул с мягкой спинкой. — Присаживайся.

Слуга немного замешкался, ведь на его памяти глава «Лика Истинного» в первый раз предлагает ему присесть. Здесь явно что-то нечисто. Первое, о чем подумал Вениамин — его хотят уволить. Второе — он что-то натворил, и архимонах нарочно подзывает его к себе, чтобы дотянуться и дать затрещину.

— Ну, чего ты застыл? Проходи, садись. Есть серьезный разговор.

Вениамин глубоко вздохнул, весь сжался, как пружина, и медленно подошел к стулу. Потребовалось время, чтобы уговорить себя опуститься на него.

— Помнишь, ты мне дал один совет? — спросил архимонах.

Слуга постарался прочесть на его лице истинные намерения, но Прокопий словно маску надел — ничего не разберешь.

— Какой совет, ваша святость? — несмело спросил он, ссутулившись, чтобы стать меньше и незаметнее. — Я не помню ничего такого.

— Ну как же? Ты мне посоветовал избавиться от сибирского знахаря так, как избавлялись от претендентов на престол наши соседи.

— А-а-а, да, было, — с облегчением выдохнул Вениамин и энергично закивал.

— Завтра вечером, во время званого ужина, на который я приглашу Устинова, ты должен будешь подлить в его бокал то, что я тебе дам, — Прокопий залез в нагрудный карман и вытащил бутылек из темно-зеленого стекла. — Здесь сильнейший яд, добытый из желез тропических жаб. Одна капля яда может убить лошадь. Тебе достаточно капнуть пару капель, но будь осторожен. Яд проникает через кожу, поэтому не навреди себе, — вполголоса предупредил он.

— Я не знаю, сумею ли, — с сомнением проговорил Вениамин, насторожено глядя на бутылек.

— Сумеешь, — кивнул Прокопий. — Я дам тебе такую возможность. Приглашу гостей посмотреть коллекцию картин или поиграть в карты. Когда гости встанут из-за стола, ты под каким-нибудь предлогом подойдешь к нему и накапаешь яд в бокал или в еду. Как мне сказали, этот яд не имеет ни запаха, ни вкуса, поэтому Устинов ничего не заподозрит.

— А если меня поймают? — Вениамин уже сам был не рад совету, который дал когда-то.

— Не поймают, — уверенно проговорил архимонах и подвинул к нему бутылек. — Главное, чтобы ты сам себя не выдал. Не паникуй, действуй уверенно, а я буду делать все, чтобы гости были увлечены и ничего не заметили.

— Ваша святость, может, кому-то другому велите вместо меня? — слуга сделал еще одну попытку отказаться от злодеяния. — Вы же сами знаете, каким я бываю неловким. Да и стар я уже: глаза плохо видят, руки трясутся.

— Не придумывай! — прикрикнул на него архимонах, но тут же смягчился. — Веня, ты пойми, нет больше у меня верных людей. Ни на кого положиться не могу. Что ни день — разочарование. Кого, кроме тебя, я могу попросить о таком? Ну, ответь, — он выжидательно уставился на старого слугу.

— Даже не знаю, — признался он, старательно отводя взгляд в сторону. — Может, Громову дать еще один шанс?

— Громов привлечет ненужное внимание, а ты — нет. Сам подумай, у кого вызовет подозрение слуга, прибирающий со стола? Ни у кого. Ты — идеальная кандидатура. Некому, кроме тебя. Ты же умный человек, должен это понимать.

Вениамин осознал, что отвертеться не получится и, хочешь не хочешь, Прокопий заставит это сделать.

— Хорошо, я сделаю так, как вы велите. Но только с одним условием, — слуга набрался смелости и посмотрел в глаза своему господину.

— И что это за условие? — сухо поинтересовался архимонах.

— Увеличьте мне жалованье вдвое, — выпалил он, сам от себя не ожидая.

Это был вызов, брошенный в лицо могущественному человеку. Вениамин замер, ожидая реакции Прокопия. Ему даже показалось, что сердце перестало биться.

— Ладно. В случае успеха я увеличу тебе жалованье в два раза, — ответил архимонах, понимая, что он с легкостью может себе позволить такие траты, ведь Вениамину платил всего двадцать рублей в месяц. Но его все равно покоробило, что верный слуга оказался расчетливым и согласился на эту затею лишь с выгодой для себя.

Забрав бутылек, Вениамин спрятал его в карман балахона, в который одевался так же, как и все служители «Лика Истинного», и, пожелав хозяину спокойной ночи, вышел из кабинета.

Только оказавшись за дверью, он выдохнул, вновь достал бутылек, поднес его к носу и осторожно понюхал. Пахло лишь розовым маслом, которым архимонах смазывал себе руки.