— Что именно вы понимаете под словом «разберутся»?

— Ответные действия, соразмерные угрозе. Мы живём в безумном мире, мистер Гурни. Уроды и социалисты хотят нас уничтожить.

Они пересекли холл с полом из кремового мрамора и прошли по широкому коридору в зимний сад, откуда открывался впечатляющий вид на озеро. Весь интерьер застеклённой комнаты свидетельствовал о работе дорогого дизайнера и сопутствующем ей полном равнодушии ко всему тёплому, человеческому. И удобному, как выяснил Гурни, когда по приглашению Ранзака сел на предмет, больше похожий на абстрактную скульптуру, чем на кресло.

Ранзак устроился на чём-то подобном по другую сторону третьего предмета — холодного родственника журнального столика.

— Оливия, — сказал он, поясняющим жестом указав на мебель. — У моей жены дипломы по изобразительному искусству и кураторскому делу. Вкус у неё замечательный. И замечательно дорогой. Но воплощать её замыслы — значит делать её счастливой. А счастливая жена лучше несчастной.

Он слегка помедлил и добавил: — Думаю, вы со мной согласитесь.

Намёк был ясен. Ранзак навёл справки о Гурни.

Гурни словно не заметил намёка и бесстрастно спросил: — А что курирует Оливия?

Ранзак улыбнулся пустой улыбкой. — Всё. У неё талант всё обустраивать. Она умеет создавать мир, в котором хочет жить. — Он помедлил, словно ему пришла интересная мысль. — Впрочем, и я тоже. Только в гораздо большем масштабе. В этом мы с ней похожи.

— Значит, ваши планы по развитию территории тоже направлены на то, чтобы создать мир, в котором вам хотелось бы жить?

— Именно. Замысел и воплощение. Две необходимые составляющие прогресса.

— А Стюарт Уилмот пытается вам помешать.

— Уилмот и его шайка противников любых начинаний. Остановить меня, остановить прогресс, остановить вообще всё. Вот их нелепая цель.

В дальнем конце зимнего сада открылась дверь. Вошёл темнокожий молодой человек в белом пиджаке, толкая сервировочную тележку, накрытую льняной скатертью. Он поставил её у свободного участка наружной стеклянной стены.

— Что-нибудь ещё, сэр? — спросил он с незнакомым Гурни акцентом.

Ранзак покачал головой. — Пока нет.

Молодой человек слегка поклонился и вышел той же дверью, бесшумно закрыв её за собой.

— Сначала удовольствие, потом дела, — сказал Ранзак, поднимаясь и указывая на угощение.

Еды там хватило бы на шестерых: блюда с копчёным лососем, ярко-зелёной спаржей, тонкими ломтиками ростбифа с кровью, нарезанными помидорами и авокадо, сырами и прошутто, несколько сортов хлеба и миска ежевики.

Ранзак взял тарелку и положил себе всего понемногу, кроме помидоров и ежевики. Гурни выбрал ростбиф, нарезанные помидоры и цельнозерновой хлеб. С тарелками и приборами они устроились за столиком возле буфета и поели молча.

Закончив, Ранзак вытер рот льняной салфеткой. Этот жест подвёл черту. Вместе с едва заметно ужесточившимся выражением лица он показывал, что первая часть встречи закончилась.

— Вы спросили, направлены ли мои планы развития на создание мира, в котором мне хотелось бы жить. Только глупец стал бы создавать мир, в котором ему жить не хочется. Уверяю вас, мистер Гурни, я не глупец. Мои инвестиции принесли мне значительно больше ста миллионов долларов — вряд ли это достижение дурака. Но мои планы на эту часть страны выходят далеко за рамки эстетических предпочтений. Я намерен осуществить величайший экономический подъём, какой когда-либо видела эта страна. Сделать то, чего прежде не делал никто — ни здесь, ни где бы то ни было. Нынешние выборные чиновники не добиваются ничего. Сидят сложа руки и смотрят, как всё разваливается. Хуже того, они принимают правила, делающие любые перемены невозможными. Законодательно запрещают прогресс. Ничего не изобретают, не создают, не строят. Называют себя защитниками природы. Уверяют, что спасают мир, а сами лишь позволяют ему гнить. Ставить благополучие какой-то никому не известной моли, бесполезной летающей букашки, выше экономического благополучия всех людей — безумие. Что дальше? Кампания по спасению термитов? Эти «спасители природы» — избалованные дети, которые пытаются помешать взрослым. Говорят, что любят природу, но любят лишь ту её часть, которая слаба и умирает. Они ненавидят силу. Ненавидят честолюбие. А больше всего ненавидят успех. Знаете почему? Потому что они неудачники. Жалкие бездельники, неудачники, которые хотят обобрать богатых.

— Именно так вы воспринимаете своего соперника на выборах?

— Этого жеманного мелкого психа? Он даже не главный мой противник.

— А кто главный?