Сёстры предоставили Хоскинсу столовую для опроса свидетелей. Гурни продолжал пользоваться кабинетом за комнатой для медитаций. С десяти до полуночи он поговорил там ещё с девятью участниками собрания.

Он выслушал множество гневных мнений и выпадов против Ранзака, но ничего полезного не узнал. Был лишь один приятный момент: Джастин Клейборн пригласил его переночевать в «Трёхцветном коте». Это предложение было куда заманчивее унылой тесной комнатушки, которую Санни Киш приготовила для него в пристройке к дому.

ГЛАВА 23

Странности гладстонского дела продолжали бурлить у Гурни в голове, а в желудке ничуть не меньше бурлила подливка к тушёному мясу у Эллы. Заснуть ему удалось только под утро. Когда он проснулся, солнце уже светило в окно его комнаты в викторианском стиле, в гостинице «Трёхцветный кот». Было за десять.

— Вы только что разминулись с другими гостями. Считайте, вам повезло! — сказал Джастин Клейборн, когда Гурни спустился в столовую — светлую, просторную комнату с цветочными обоями и запахом свежей выпечки.

— Парочка лет тридцати с небольшим. Ужасно стильные, невероятно требовательные. И двое отвратительных детей, которые ни разу не оторвались от телефонов. Собираются весь день фотографировать амбары — ищут «натуру» бог знает для чего. Спрашивали, где найти амбар с живописно разваливающейся силосной башней и парой коров. Я отправил их на блестящем «Рендж-Ровере» на Барли-Боттом-роуд — там у нас один из главных очагов запустения. Хотите скон с чёрной смородиной, только что из духовки?

— Спасибо, мне бы просто кофе.

Стряхнув крупинку муки с белого поварского фартука, Клейборн вышел через открытый проём на кухню. Гурни подошёл к большому окну, за которым простирался луг, усеянный мелкими весенними цветами — голубыми, жёлтыми и оранжевыми.

Оранжевые привлекли его особое внимание. По краям у них были крошечные красные лепестки, и они напоминали миниатюрные бархатцы. «Индейские кисти» — так, по словам Мадлен, назывались эти цветы. Она сказала ему об этом во время одной из прогулок по полям возле их дома. Название мелких жёлтых цветов она тоже ему говорила: мать-и-мачеха. Оно напомнило ему названия цветов, встречавшиеся у Шекспира.

— Сливки и сахар?

Голос Клейборна вернул его к действительности.

— Нет, чёрный, спасибо.

— Арабика. Каждое утро мелю свежую порцию зёрен.

Клейборн принёс на подносе серебряный кофейник, фарфоровую чашку и блюдце. Поставил чашку перед одним из стульев и налил кофе.

Гурни сел и поблагодарил его.

Клейборн устроился напротив. — О чём задумались, не поделитесь?

Гурни мельком улыбнулся. — Вспомнил место, где когда-то жил.

— М-м. Прошлые жизни. Непростые места. Полны того, что мы считаем воспоминаниями.

Гурни с любопытством посмотрел на него.

Клейборн продолжил: — Недавно кое-что читал о памяти. Оказывается, она совсем не такая, как нам представляется. Мы думаем, будто воспроизводим точную запись случившегося. Но это далеко не так. Некоторые воспоминания целиком выдуманы, хотя кажутся совершенно настоящими. Другие отчасти правдивы, отчасти придуманы. А мы каждому верим на все сто процентов. Мне трудно уложить в голове, что мой собственный разум может лгать мне о прошлом. И что тогда делать? Спросить кого-то, кто тоже там был, что помнит он? Но если его память так же ненадёжна? Если то прошлое, которое я помню так отчётливо, вообще не существовало?

На дальний край стола бесшумно вскочила крупная трёхцветная кошка — золотистая, белая и чёрная. Она улеглась, как сфинкс, и устремила на Гурни бледно-зелёные глаза.

Клейборн улыбнулся. — Тофу, познакомься с мистером Гурни.

Кошка не отводила взгляда.

Гурни сделал большой глоток кофе. — То прошлое, о котором вы вспоминаете, было здесь, в Гладстоне?

— О да. Именно здесь. Не в этом доме, но совсем неподалёку. — Его взгляд словно перенёсся в то место, которое он вспоминал. — Мама была художницей. Авангардисткой, по крайней мере по меркам Гладстона. Писала гениталии в духе кубизма. И белок. Она очень любила белок. Папа разводил свиней. Чем меньше об этом говорить, тем лучше.

Он помолчал и криво улыбнулся. — Хотелось бы сказать, что, несмотря на пропасть между ними, любовь всё победила. Но нет. Даже близко. По-моему печально скудному опыту, любовь — это временный туман, скрывающий правду. Кто бы ни сказал, что человек — не остров, он либо лгал, либо ничего не видел, либо был глуп. Как вам кофе?

— Хороший. Крепкий.

— Простите, что утомил вас своими мрачными взглядами.

— Скажите, вы ведь выросли в Гладстоне. Давно знаете Дона Ранзака?

Он откинулся от стола и скрестил руки на груди. — Слишком давно.

— Не самый любимый ваш знакомый?

Клейборн поднял глаза к потолку, словно там могли найтись подходящие слова. Заговорил он сдержанно, напряжённым голосом человека, пытающегося совладать с гневом.