— Маленькая Муза, ты можешь идти?

Лелантос заканчивает развязывать ей ноги. Я перетаскиваю ее к себе на колени, а он оценивает повреждения, проверяя, нет ли переломов.

— Да, блядь, могу я идти. Но я нихуя не вижу, глаз заплыл!

Я улыбаюсь ее боевому духу. Каллиопа — боец до мозга костей. Не могу отрицать, что мне стало легче, узнав, что всё то, через что, блядь, заставил её пройти Зевс, не сломило её.

— Отошли, блядь, от нее! — Мужчина, о котором я только что думал, стоит в дверном проёме, направив на нас пистолет.

Лелантос на мгновение встречается со мной взглядом — огонь, бушующий в его глазах, вторит моему, — прежде чем развернуться.

— Ты — ходячий мертвец, Зевс, — обещает Лелантос, отступая назад и становясь прямо передо мной и Каллиопой.

— Мнемосина — моя. Уходите или умрете.

В его голосе звучит абсолютная уверенность, и меня сначала охватывает замешательство, а затем отвращение.

Какого хрена?

— Какого хрена? — глаза Лелантоса широко распахиваются, точно отражая мои мысли.

— Она всегда любила меня, и я не позволю вам ее запугать. Уходите или умрете, — повторяет Зевс с таким выражением лица, будто он и вправду верит, что это его женщина, а мы — злодеи, вторгшиеся в их дом.

— И это ты меня психопаткой называешь, — бормочет Каллиопа, уткнувшись мне в грудь.

— Ты психопатка. А он — сумасшедший.

И, святые угодники, мне больно даже представить, что этот больной ублюдок творил, притворяясь, будто его сводная сестра — это ее собственная мать. Если она и не была психопаткой до этого…

Моя рука скользит по ее волосам, и губы Зевса кривятся в оскале.

— Убрал от нее свои гребаные руки.

Я делаю, как он говорит, потому что Каллиопа уже лежит у меня на коленях, а мне нужно выиграть немного времени, чтобы придумать план. У Лелантоса все еще есть пистолет, но мой вакидзаси валяется на полу там, где я его бросил. Танто пристегнут к спине, но я никак не смогу до него добраться, не вызвав подозрений.

— Мнемосина, — голос Зевса напряжен в попытке оставаться ровным. — Иди ко мне. — Он протягивает руку, а его серые глаза умоляют ее.

— Иди нахер, — отчетливо произносит Каллиопа. Я в шоке, что она на это способна, но она бы не захотела показать ему ни капли слабости.

Черт, я люблю ее.

— А ну, блядь, встала сейчас же, ты, шлюха, что трахалась с отцом! — орет он во всю глотку.

Она вздрагивает и прижимается ко мне, а я тут же возвращаю руки на место, крепко прижав ее к себе. Я в ярости, киплю от гнева и готов совершить какую-нибудь безрассудную глупость, но тут мелькает вспышка льдисто-голубого, и я понимаю, что в этом нет нужды.

Пистолет врезается в череп Зевса, и тот мешком оседает у ног Атласа.

— Скучал? — язвит он, наставляя пистолет на Зевса.

ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ

АТЛАС

— А ты, блядь, не торопился, — отвечает Перс, с облегчением опуская плечи.

Лелантос бросается вперёд и наносит удар ногой в живот Зевсу.

— Ты пожалеешь о дне, когда родился, — кричит он, нанося удар кулаком Зевсу в лицо.

Его ярость несколько тревожит и беспокоит, но у меня внутри все переворачивается, когда я внимательно осматриваю Каллиопу. Она избита до полусмерти и лежит на руках у Перса. На полу валяется кляп-кольцо, а запах рвоты просто невыносим. Я хочу присоединиться к Лелантосу, но вместо этого сдерживаю его. Время Зевса умереть еще не пришло.

— Атлас, — ее голос звучит чертовски ужасно. — Тео, — выплевывает она.

Я мгновенно оказываюсь рядом с ней, и как бы я ни беспокоился о ней, мне нужно знать, о чем, черт возьми, она говорит.

— Что там с Тео?

Этот бесцеремонный вопрос обжигает, будто вся моя жизнь не была посвящена Тео.

— Он убил его.

Она теряет силы, еще сильнее обмякая в руках Перса, поэтому я протягиваю руку и хлопаю ее по щеке сильнее, чем нужно.

— Атлас, успокойся, блядь, — говорит Перс, но я вижу выражение его лица. Он потрясен ее откровением не меньше меня.

Лелантос молчит.

— Каллиопа, объясни, что ты имеешь в виду. Сейчас же.

Мой суровый голос заставляет ее с трудом приоткрыть опухшие веки. Через несколько часов они будут выглядеть гораздо хуже.

— У Тео не было депрессии. Его убил Зевс.

Ее губы распухли, покрылись запекшейся кровью и разбиты. Говорить, должно быть, больно.

— Ты уверена? — настаиваю я.

Голова идет кругом, и собственная реакция меня пугает. Вместо гнева я чувствую такое глубокое и всепоглощающее облегчение, что чуть не падаю. Я должен был догадаться, что мой брат не по своей воле решил меня покинуть. И вот тогда приходит гнев.

— Он мне все рассказал, — подтверждает она, и у меня перед глазами встает красная пелена.

С ревом я пересекаю комнату, поднимаю Зевса с пола и тычу ему в лицо пистолетом. Он еле приоткрывает глаза, но я ударил его так сильно, что он до сих пор не может прийти в себя.