Не успеваю я открыть дверь, как подъезжает еще один внедорожник. Я оборачиваюсь, ожидая увидеть Титанов или хотя бы кого-то из их людей. Но, разглядев, кто выходит из машины, я бросаюсь к своему мотоциклу в надежде достать один из клинков.

Я не успеваю. Сильные руки хватают меня сзади и оттаскивают назад. Я брыкаюсь, бью кулаками и отбиваюсь изо всех сил, проклиная собственную глупость. Несколько моих ударов достигают цели, но к потасовке присоединяются еще двое охранников. Боль пронзает мою шею, и я кричу — в этом вопле смешались гнев и отчаяние, — пока вколотый наркотик растекается по венам.

— Мнемосина, я так долго этого ждал. — надо мной нависает Зевс, а его серые глаза зловеще блестят.

— Меня зовут Каллиопа, кусок дерьма.

Язык стал тяжелым, слова сливаются.

— С твоим язычком надо будет что-то сделать, но всему свое время. А пока — спи. Я забираю тебя домой.

Мои конечности опускаются, словно камни, их вес становится невыносимым, веки трепещут. Последней мыслью, прежде чем я погружаюсь в бессознательное состояние, становится вопрос: найдут ли меня мои Титаны?

ТРИДЦАТЬ ТРИ

КАЛЛИОПА

Меня окутывает затхлый, густой туман, отравляя чувства. Мой разум, словно механизм, со скрежетом медленно возвращается к жизни, стремясь восстановить контроль. Во рту пересохло так, что распухший язык, кажется, приклеился к небу. Я с трудом отрываю его, но попытка сглотнуть не приносит облегчения.

Волосы щекочут лицо, поэтому я пытаюсь поднять руку, чтобы их убрать. И в этот момент по спине ледяной змеей скользит страх.

Я не могу пошевелить руками.

Я заставляю себя открыть глаза, морщась от боли, которую причиняет свет, только на этот раз я нахожусь не во власти Титанов. И все же… где, блядь, мои штаны?

Зевс.

Мой мозг наконец пробивает барьер, и воспоминания возвращаются.

Он, блядь, накачал меня наркотиками.

Я привыкаю к желтому свету и осматриваю комнату. Бетонный пол, кирпичные стены — если бы я не была связана, как рождественская индейка, чувствовала бы себя как дома. Металлическая труба, спускающаяся с потолка и исчезающая в полу, упирается мне в спину. Мои лодыжки и запястья связаны за спиной, а труба, к которой меня привязали, раздвигает мои ноги в стороны. Толстая веревка впивается в кожу при малейшем движении и совершенно не поддается, сводя вероятность побега к абсолютному нулю.

— Наконец-то ты очнулась. Я уже начал терять терпение.

Голос Зевса доносится из-за моей спины, но я не могу повернуться, чтобы увидеть его.

— Это что, какая-то больная шутка?

Горло протестующе горит, когда я говорю, поэтому голос звучит хрипло.

— Син, твой голос звучит неправильно. Мне это не нравится.

Он говорит мне прямо в ухо, и его теплое дыхание щекочет шею. От угрозы в его голосе по спине пробегает дрожь. Обычно я не позволяю врагу видеть мой страх, но наркотики выбили меня из колеи. Мой организм еще не полностью пришел в себя.

Зевс появляется передо мной. Его взгляд скользит по моему телу, изучая каждый дюйм. Мысли текут медленно, но я понимаю, что смотрит он на меня совсем не по-братски. Он погряз в иллюзии, что я — моя мать, а я слишком мало знаю об их прошлом, чтобы понять, чего от него ждать. Несмотря на общие гены, мы совсем не похожи, но проблеск серого под его серебристыми бровями заставляет меня замереть.

У него глаза Клио.

И, словно из лопнувшей трубы, мой разум затапливает воспоминание.

— Каллиопа, это твой отец. — Мамочка забирает у меня из рук книжку, и я поднимаю глаза на великана, возвышающегося надо мной.

У него густая белая борода, как в одной из моих книжек с картинками про Рождество. Я думала, это все выдумки, потому что Санта-Клаус никогда не приходил к нам домой. Наверное, он все время теряется.

— Мнемосина, у меня нет на это времени. — Его голос глубокий и пугающий, и я отползаю назад по полу.

— Каллиопа, не будь грубиянкой, — ругает меня мамочка, и я стыдливо опускаю голову.

— Оставь ее. У меня всего час.

Великан отворачивается и поднимается по лестнице.

Мамочка хватает меня за плечи и начинает трясти:

— Ах ты, глупая маленькая сучка. Если ты мне все испортишь, я тебя убью.

У меня стучат зубы, и болит голова.

— Прости, мамочка, — хнычу я, не совсем понимая, что сделала не так.

— Еще бы ты не просила прощения.

Она отталкивает меня, и я ударяюсь подбородком о пол. Очень больно, но я стараюсь не плакать. Мамочка не любит, когда я плачу.

Она швыряет книгу на пол и идет за мужчиной наверх. Я быстро хватаю ее, прижимаю к сердцу, чтобы показать зверюшкам внутри, как сильно я их люблю. Я не хочу, чтобы мамочка сделала им больно, как делает мне.