— А вот в этом ты ошибаешься, Деми Сент-Джеймс, — говорю я. — Начинка — лучшая часть.

Она качает головой, макая корочку в остатки начинки и мороженого на тарелке.

— Просто знай: я очень сильно осуждаю тебя за это неправильное мнение.

— Взаимно, — отвечаю я.

Она доедает корочку, затем засовывает кончик указательного пальца в рот, высасывая оставшуюся на нем крошку. Каждая связная мысль, которая когда-либо существовала в моей голове, поспешно покидает ее: весь остроумный юмор, вся мудрость — все исчезло. Вид ее губ, сомкнувшихся вокруг пальца, лишает меня способности соображать.

Уголок ее рта приподнимается в усмешке, и, наконец оторвав взгляд от ее губ, я замечаю в глазах вихрь жара и приподнятую бровь — так, словно она прекрасно понимает, что делает и откровенно забавляется моей реакцией.

И тогда до меня доходит: она специально облизала палец вот так. Она точно знала, что, мать его, делает, и точно знала, как именно я отреагирую.

Я не знаю, стоит ли мне смущаться из-за собственной очевидности или позволить себе хоть немного надежды при мысли о том, что Деми Сент-Джеймс со мной флиртует.

19

19



Деми

Грейс Слик надрывается, исполняя «Somebody to Love», из динамиков моего универсала, и я надрываюсь вместе с ней. Я устроила себе небольшое путешествие в Холли-Коув — маленький городок примерно в часе езды отсюда, где проходит один из лучших блошиных рынков для коллекционеров винтажа. Это мой любимый рынок в году. Настраиваюсь на золотую жилу редких находок.

Хотя даже одних здешних вайбов будет достаточно.

По дороге деревья только начинают золотиться, а раннее утреннее солнце разливается по холмам янтарем. Окна универсала опущены, ветер гуляет по салону, принося запах свежескошенной травы и костра. Волосы развеваются вокруг лица, свободные и непокорные, и я не могу перестать улыбаться.

Пока я подпеваю группе, выступавшей на Вудстоке, мысли уносят меня к Тристану, который был там все эти годы назад и фотографировал концерт.

В последнее время мысли постоянно так делают — возвращаются к Тристану. Даже когда я не дома, в течение дня что-нибудь то и дело напоминает мне о нем. Чаще всего — музыка. Я могу быть в Gold Dust Woman, раскладывать пластинки и наткнуться на группу, которую он фотографировал в семидесятых. Или слушать музыку в машине или в магазине, и какая-нибудь строчка вдруг пробегает по позвоночнику, задевая что-то глубоко внутри, что почему-то напоминает мне о мужчине — о призраке — в моем доме.

Он красив. Гораздо красивее, чем на фотографиях, которые я нашла в Мэноре. Да что там — красивее, чем мужчине вообще положено быть, если честно. Эти серые глаза, задумчивый, печальный мальчишеский изгиб челюсти и каштановые волосы.

И его руки. Когда я болела, лежала в постели рядом с ним и прижимала ладонь к его ладони, я не могла отвести взгляд от того, насколько его рука больше моей. Длинные пальцы, вены и сухожилия, резко проступающие на тыльной стороне кисти. Интересно, что бы я почувствовала, если бы эти большие руки по-настоящему коснулись моего тела, моей кожи.

Мне нравится, как он выглядит, и мне нравится, как он смотрит на меня.

Я должна была погрузиться в какую-то разновидность безумия, раз начала представлять все то, что представляю о призраке. Я знаю, что мы никогда не сможем быть вместе по-настоящему, но чем больше времени провожу рядом с ним, тем труднее помнить, что он мертв.

Он тихий и задумчивый, может быть, немного застенчивый. Кажется, его вполне устраивает просто наблюдать за происходящим вокруг — наблюдать за мной. Мне интересно, какая часть этой склонности к самоанализу появилась из-за долгих лет одиночества, а какая всегда была частью его характера. Думаю, он видит мир иначе, глубже, чем я, и дело не только в том, что он смотрит на все с высоты прожитой жизни и послежизни.

Тристан Бомонт настолько же глубокий и одухотворенный человек, насколько сдержанный и немногословный. Он молчалив не из-за эго — наоборот, у него будто вообще нет потребности намеренно привлекать к себе внимание. Типичный сильный молчаливый мужчина. Художник. И человек, который очень, очень давно живет в одиночестве.

Моему универсалу тоже уже за тридцать — он из восьмидесятых, слишком старый для Bluetooth и даже для проигрывателя компакт-дисков. Кассета Jefferson Airplane заканчивается, я вытаскиваю ее из магнитолы, тянусь через кремовое кожаное сиденье и достаю с пассажирской стороны старый ящик из-под молочных бутылок. Роюсь в нем и наугад вытаскиваю следующую кассету. Бросив взгляд на коробку, улыбаюсь, открываю ее и вставляю кассету.

Джонни Митчелл, Blue. Альбом, в честь которого назвали мою сестру.

К счастью, после последнего прослушивания я так и не перемотала кассету, и из динамиков начинает звучать «A Case of You».

Что-то в последнее время с этими любовными песнями…