— С этим не поспоришь.

Деми поднимает ладонь.

— Дай мне руку.

Я бы отдал тебе все.

Повторяю ее движение, протягивая ладонь вверх, и она кладет свою на мою. Ладонь к ладони. Ее рука гораздо меньше моей, и созерцание этой разницы пробуждает во мне вполне мужское удовлетворение.

— Ты что-нибудь чувствуешь? — спрашивает она.

— Физически? Нет.

После этого ее взгляд встречается с моим, и я задаюсь вопросом, не слишком ли явно все показал. Социальные навыки у меня, признаться, немного заржавели. Но выражение ее лица говорит, что ей любопытно… и интересно.

Воздух между нами становится наэлектризованным и напряженным. Почти как тогда, в холле, когда она вернулась домой и попросила меня прикоснуться к ней, — все вокруг исчезает, и мы оказываемся в вакууме, полном искр. Я сосредоточен на ней — только на ней, — но, если честно, ничто другое и не способно завладеть моим вниманием так, как Деми.

Она просовывает пальцы между моими, и я повторяю ее движение, переплетая наши пальцы. Держу ее за руку. Если сосредоточиться достаточно сильно, я почти могу это почувствовать. Я растворяюсь вокруг ее движений, словно туман или дым, а затем снова обретаю форму, и она наблюдает за этим с изумлением.

— Ты что-нибудь чувствуешь? — спрашиваю я, и голос становится ниже.

В ее глазах вспыхивает что-то горячее, и она кивает.

— Скажи мне. — Голос становится еще ниже, а моя просьба неожиданно приобретает требовательный оттенок. Она прикусывает губу, и мой взгляд следит за этим движением, за тем, как белые зубы погружаются в розовую подушечку нижней губы.

О боже, какая же она сексуальная сейчас: лежит рядом со мной, держит меня за руку — теоретически, конечно, — без макияжа, без привычной брони, с растрепанными волосами. Прикусывает эту, мать ее, губу. Даже больная, она для меня выглядит как кинозвезда.

— Сначала было холодно. Но теперь тепло. Я чувствую его на ладони, между пальцами, — говорит Деми.

Я хочу ее поцеловать, хочу ее поцеловать, хочу…

Лицо Деми слегка меняется, и она убирает руку, чтобы закашляться в сгиб локтя. Звучит уже лучше, чем раньше, но все равно не очень. Все еще болезненно.

Теперь моя единственная цель — снова помочь ей почувствовать себя лучше.

— Что тебе нужно? — спрашиваю я. — Лекарства. Что еще?

— Вода. О, и я оставила телефон на кухне.

Я выскальзываю из кровати.

— Понял.

— Ты уверен? Тебе не обязательно за мной ухаживать.

Из дверного проема я бросаю на нее взгляд, который, как мне кажется, должен быть строгим, но, похоже, только забавляет ее.

— Просто позволь мне помочь тебе, ладно?

Она мягко улыбается.

— Ладно.

17

17



Деми

Тети готовят чай к нашей встрече Ковена, а я сижу в кресле с изображением солнца и луны и поглядываю на запертый шкафчик с табличкой «НЕ ТРОГАТЬ». Раньше у меня не было особого желания заглянуть внутрь — там хранятся древние книги заклинаний и непрозрачные стеклянные банки с ингредиентами, которые должны оставаться под замком. И все же мысль о том, какие возможности таятся в этом шкафу, не дает мне покоя с тех пор, как передо мной впервые появилось лицо Тристана.

Я знаю, что равновесие природы хрупко. Китти и Микки с детства твердили об этом мне и сестре. В их Колдовстве все построено на обмене, на противодействии и равновесии. За каждым действием следует равное и противоположное действие — и все такое.

Однажды, чтобы продемонстрировать нам это на практике, тети достали из шкафчика старую книгу и наложили заклинание на вазу со срезанной сиренью. Ветки были сухими, бледно-фиолетовые лепестки осыпались на стол, словно подснежники. С помощью травяной смеси, свечи и нескольких слов, прошептанных на латыни с закрытыми глазами, они восстановили сирень прямо у нас на глазах. Первым меня поразил запах — благоухающий весной, — и я зачарованно наблюдала, как ветки становятся длиннее, а цветы снова распускаются.

— Но видите ли, — сказала Китти. — Чтобы эти цветы жили, что-то другое должно умереть.

Она указала на пышный филодендрон в углу гостиной. Увядание происходило медленно, но спустя несколько часов комнатное растение погибло. Листья обмякли, затем пожелтели, потом стали коричневыми и сухими.

И все же… Я помню, как через несколько дней снова пришла к тетям и заметила на филодендроне новые побеги. Совсем маленькие, едва различимые невооруженным глазом. Но стоило присмотреться — и вот он: крошечный зеленый листок, пробившийся среди всей этой коричневой мертвечины. Я ничего не сказала, а в следующий раз, когда пришла к ним, растения уже не было.